mds

Погасли огни освещения, самолет взял разбег по взлетной полосе и взмыл в небо, быстро набирая высоту. Однако этот полет ни для Артура, ни для Олеси не был похож на обычное возвращение домой, к рабочему распорядку – ведь там, в родных сугробах, ждали члены клуба "Буддильник". Этот борт перелистывал жизненную страницу, завершавшую большую главу, посвященную морю, джунглям и концептуальной экзотике  и переносил в новую жизнь, пока еще неведомую, но определенно увлекательную. Ведь всему достигнутому на юге предстояло пустить корни и прорасти в российских условиях.

Артур, дождавшись знака "расстегнуть ремни", последовал этому совету и бережно взял за руку сидящую рядом Олесю. Она в ответ положила голову ему на плечо.

– Ну что, домой? – улыбнулась она. – Не хочется остаться?

– Ты ведь знаешь, мне нравится та жизнь, которую мы ведем: разумная, созерцательная, в компании понимающих друзей. Теперь, после создания своего микросообщества, ничто не помешает нам продолжать вести ее в России. 

Артур включил мобильник и взял один из беспроводных наушников себе, протянув другой Олесе.

– Какая у тебя подборка треков интересная, – послушав несколько минут музыку на плече Артура, подняла на него взгляд Олеся.

– Это психоделический эмбиент из МДС, – всеобъясняющим тоном пояснил тот.

– Да, помню, была раньше такая замечательная передача – "Модель для сборки"...

– Она вроде бы и сейчас есть. Но сегодня это, конечно, уже совсем не та судьбоносная полоска света под закрытой дверью в трансцендентное, как было в девяностые годы. Не из-за самой передачи – вполне вероятно, что уровень профессионализма ведущего год от года только растет, а искусство подбирать треки под стилистику книг совершенствуется, – а из-за того, что безвозвратно изменилась структура того «Я», для которого раньше были важны такие вещи.

– Я так понимаю, это произошло не только для нас? – задумчиво глядя в иллюминатор, спросила Олеся.

– Для всей современной русской культуры в целом. Как, собственно, и для мировой. А поскольку это случилось на нашей памяти, на примере «Модели для сборки» можно воочию наблюдать дрейф, так сказать, глобального коллективного бессознательного.

– И куда всё движется? – спросила Олеся.

– Ты удивишься, но всё движется одновременно в разных направлениях, – улыбнулся Артур. – Основных трендов два: десакрализация и ресакрализация. Первый представлен инерцией постмодерна стран первого мира, второй – совокупной реакцией на него всех остальных цивилизаций.

– И за что идет сражение?

– За то, каким будет нормативный экзистенциал человека будущего. Можно сказать – за право на свой способ сборки перед лицом неминуемой смерти.

– Смерти? – удивилась Олеся.

– Да, – кивнул Артур. – Ведь все религии выступают способами собраться перед страхом смерти, накинуть план по спасению на зияющую прямо в центре нашего существа кровоточащую экзистенциальную дыру осознания собственной конечности, – и каждая представляет собой отдельный, отличный от других, способ ее закрытия. История, рассмотренная с такой точки зрения, – это противостояние логики сакральности и десакрализации.

– И сакральность – это надежда на бессмертие, а десакрализация – нигилизм, убежденность, что смерть сознания неизбежна?

– Дело не в этом, – покачал головой Артур. – У десакрализации есть собственные версии «бессмертия»: искусственный интеллект, «коллективное облачное сознание». Хотя и раньше, в рамках логики сакральности, похожие теоретические попытки были. Древнеиндийская культура, например, даже изобрела для этого специальную фигуру – ангироса. Безмолвного наблюдателя, задачей которого было следить за протеканием ритуальной деятельности и собирать, достраивать ее в своем сознании до целостности и полноты соответствия изначальному проекту. Предполагалось, что этим и гарантировалась полноценность религиозного опыта, чем поддерживалось равновесие Традиции.

В Европе же, начиная с модерна, эволюция пошла по другому пути: фигура наблюдателя, сохраняющего модель для сборки общества, постепенно размывалась и диссипировала, вместо этого была сделана ставка на синтаксическое исчисление и последующую автоматизацию мышления – как в математике, формулы которой выступают чем-то наподобие «интеллектуального протеза». Проделанные кем-то давным-давно рассуждения при таком подходе седиментируются в понятии или формуле, но какой именно набор ментальных актов привел к этой итоговой седиментации, по ее символическому продукту, как правило, уже неясно. В результате возникла ситуация массовой «отчужденности смысла» от людей, которые гипотетически должны были бы являться его владельцами. Через несколько веков сложность этой «полуавтоматической» интеллектуальной деятельности стала такой, что уже никто не был в состоянии ее контролировать.

До некоторого времени условным западным аналогом ангироса являлся великомудрый философ, в сознании которого гипотетически должна была осуществляться сборка общей "картины мира". Однако невероятная сложность этого процесса после наступления фазы интенсивного модерна еще более усугубилась режимом скрытности, обусловленном властью и авторским правом: как следствие, однажды философы банально оказались к этой сборке не допущены. У «смысла» уже не осталось ни одного владельца, способного собрать всё воедино, воспринять его как целостность – только наемные рабочие, выполняющие рутинные операции у интеллектуального конвейера. В первой половине XX века это положение вещей было осознано некоторыми европейскими мыслителями – преимущественно немцами, например, Гуссерлем и Хайдеггером, – и закреплено в представлении о системном кризисе европейской цивилизации. Но в последовавшей за этим второй мировой войне Германию победили, и этот взгляд быстро стал непопулярным.

В результате сейчас, в ситуации постмодерна, культура просто «слетела с катушек» и стихийно, инерциально движется по волнам десакрализации, сама не зная куда. Но надо же как-то жить дальше и управлять этой бешеной табуреткой... Вот и стали возникать локальные, нецелостные сценарии фрагментарной сборки. В кривом зеркале философии постмодерна это даже получило такие звучные названия, как «исчезновение больших нарративов» и «бриколаж малых». Но как совместить невероятное множество нестыкующихся микро-частей? По факту реализуемое сейчас социальное решение ad hoc заключается в том, чтобы делать их «бриковыми», максимально однородными как на заводе, тем самым снижая сложность и непредсказуемость людей. Грубо говоря, делать их проще, одномернее. И мотивы такого решения можно понять…

Если представить себе, что на планете одновременно проживают семь с половиной миллиардов непредсказуемых самоактуализирующихся личностей – то становится страшновато. Вот почему подавляющую часть населения трудно назвать яркими индивидуальностями, их старательно типизирует социум еще на этапе вызревания, стремясь сделать предсказуемыми. В итоге получаем другую проблему – семь с половиной миллиардов сломанных, раздавленных, нереализованных жизненных проектов. Но с таким восприятием смерти личного экзистенциала современная культура, похоже, прекрасно уживается…

– А какую роль во всем этом играем мы? – тихо спросила Олеся.

– Трудноопределимую, – улыбнулся Артур. – В самом деле, претендовать на целостную сборку по сакральному древнеиндийскому образцу сегодня достаточно наивно и странновато. Радостно дрейфовать со всеми к маячащей впереди черной дыре окончательной десакрализации – тоже. Остается занимать парадоксальную позицию поддержания баланса: непрекращающейся, вечной самосборки по своей личной модели. Бесконечной мысли, обдумывающей условия своей собственной ресакрализации… Это чудовищно сложно. Проблема усугубляется также тем, что сама возможность поддержания этой мысли зависит от увлекательности процесса сборки, которая должна выдерживать конкуренцию с современной социальной жизнью, изобилующей самыми изощренными играми.

Поэтому вместо серьезного и обстоятельного ответа – чтобы не заскучать и снизить градус серьезности – давай я тебе лучше предложу забавную игровую метафору: знаешь, есть такая древняя компьютерная аркада «Flight of the hamsters». Там нужно придавать хомяку ускорение подушкой и подруливать его полетом с помощью разнообразных атрибутов: попрыгушек, шариков и ракет-ускорялок. Технически говоря, будучи выпущенным из рогатки, грызун устремляется к своей неизбежной кончине – ведь ему так или иначе придется упасть. Обычно удается продержаться всего несколько секунд, прежде чем он бездыханной тушкой шлепается на землю. Но если игрок невероятно быстр, изобретателен и прозорлив, существует гипотетическая вероятность того, что удастся продержаться в воздухе минуту, две, полчаса...

В этой аркаде нам интересен символический пласт: десакрализация игрового процесса, механически-объективное восприятие персонажа как набор динамически меняющихся пикселей на экране делает виртуальный мир бессмысленным и приводит к постепенной потере интереса. Хотя и способно потенциально предоставить более точное математизированное понимание внутриигровых механик – и, как следствие, лучшие результаты. 

Сакрализация же игрового процесса, глубокое погружение в виртуальный мир, вера в его «реальность» позволяет поддерживать высокий уровень интереса, не «разлагая игру на куски» в восприятии игрока, но обычно мало что может дать в плане рейтинга и финальных очков. 

Но что если поставить себе задачу во что бы то ни стало поддерживать баланс между первым и вторым восприятием? Активировав одновременно оба?

Представь себе хомячка, который всё летит, летит и никогда не падает... Вообще. Выигрывая, тем самым, время для того, чтобы глубоко и основательно изучить законы игровой вселенной, подобрать нужный угол и скорость, которую можно смело назвать космической – и одним невероятным скачком вырваться за пределы зоны действия неумолимо прижимающей к земле гравитации, выйдя на орбиту, став бессмертным спутником, наблюдателем игрового мира. А возможно – проскользнув еще дальше, в трансцендентное…

Но в таком случае эту бесконечную игру, достигшую предельной метастабильности, уже нельзя будет закончить, можно только прервать, отойдя от экрана. Причём, с точки зрения логики внутриигровой реальности ничто не предрасполагает к этому прерыванию, оно всегда будет абсолютно немотивированным, случаясь в самый неожи

 

You have no rights to post comments