­­­Мерно работали дворники, сметавшие струи дождя с ветрового стекла. Разрезая фарами темноту, машина мчалась по шоссе на юг, приближаясь к Сураттани. Олеся расслабленно откинулась в пассажирском сиденье, наблюдая за ночной дорогой под умиротворяющие звуки эмбиента и изредка поглядывая на сидящего за рулем Артура.

– Помнишь, еще на Лаккадивах ты рассказывал, что для достижения стабильного состояния творчества негативные эмоциональные цепи надо перенаправлять, отводя их от объектов внешнего мира? – прервала она, наконец, уютное молчание. – Предполагалась еще финальная часть, посвященная реседиментации, процессу изменения этих эмоциональных цепей. Но подробностей ты тогда не раскрыл. Так вот, хотелось бы все-таки услышать об этом.

– Если в двух словах, – ответил Артур, – то надо сделать реседиментацию постоянной и сознательной. Но в таком виде это всего лишь декларация, которую непонятно как реализовывать.

– Именно, – кивнула Олеся. – А если не в двух?

– А если не в двух, то придется разбираться с данной темой поэтапно. Но это, как всегда, небыстро.

– Ничего, времени в пути у нас предостаточно, – улыбнулась Олеся.

– Хорошо. Для начала придется глубже погрузиться в понимание того, что такое контроль, и с помощью каких структур он реализуется. И краткий ответ здесь таков: сознательный контроль над некоторым психическим процессом тождествен инкорпорированию его в параллакс. 

– Ага. То есть в моей психике существуют части, входящие в состав этого ежесекундно осуществляемого параллакса, и не входящие, так? Первое – условный "атман", самоконтролируемое сознание, второе – "анатман", психические органы. И если что-то оказывается за пределами параллакса, то попадает в анатман, и я не могу это контролировать? – уточнила Олеся.

– Да, – подтвердил Артур. – Обычный процесс седиментации по умолчанию не входит в сборку параллакса. Нам же требуется перенаправить параллакс так, чтобы обнаружить с его помощью сам процесс седиментации, «пристально рассмотреть» его в динамике. Только это может в дальнейшем дать шанс на обретение контроля над ним. А значит – на произвольную реседиментацию. Смутные и трудноуловимые кластеры, которые всегда интуитивно угадывались где-то на периферии сознания, начинают проясняться и входить в фокус, становясь подконтрольными параллаксу, то есть атману. В результате – радость от повышения управляемости психики и постоянное творчество как устойчивая стратегия. Для достижения этого нужно нанести на "внутреннюю синтаксическую карту" те участки психики, которые прежде попадали в "слепое пятно".

– Карту? – удивленно переспросила Олеся.

– Да, именно карту, – уверенно кивнул Артур. – Включив тем самым в корпус индивидуального языка. Давая я воспользуюсь аналогией: когда ты воспринимаешь какой-то кусок пространства, а потом – другой, соседний кусок, они срастаются в сознании, образуя своеобразную трехмерную карту. По сути, без этой нее ты не можешь даже нормально воспринять обычную комнату из множества «моментальных фотографий ее частей». Или салон автомобиля, в котором мы сейчас едем. На самом деле совсем несложно вспомнить это особое ощущение, когда у тебя в сознании «сшиваются» кусочки карты, образуя целостную картину. Например, когда в определенном районе города ты до какого-то момента пользовалась только метро, выныривая на поверхность и осваивая окрестности определенных станций. А потом взяла и прошла по земле от одной станции до другой – и удивилась ощущению узнавания, внутреннему "Ага! Да это то же самое место!", возникающему вместе с пониманием, что видишь знакомые дома возле метро с непривычной стороны.

– Да, конечно, – согласилась Олеся. – Это ощущение очень похоже на инсайт.

– Правильно. Он и есть, – кивнул Артур. – Инсайт происходит при изменении структуры концепта на синтаксическом контуре.

– Подожди-подожди, – помотала головой Олеся. – Давай насчет концептов поподробнее, а?

– Важно понять, что вообще такое концепт в Бутылочной Теории. Опознать его в своем феноменологическом опыте. Концепт – это не мысль. Это "модель для сборки" мыслей, схема, по которой они реализуются. По сути, являясь аналогом «синтаксической карты» из моего примера. Подобно координативу и экзистенциалу на нижележащих уровнях, концепт выполняет функцию координации множества мыслеактов, которые сливаются в единый процесс мышления. Примерно так же, как на сенсомоторном контуре последовательность актов подбрасывания и ловли шариков вкупе с визуально-кинестетической обратной связью срастаются в деятельность под названием "жонглирование". Из-за его "топового" положения на вершине синтаксического контура концепт не так просто ухватить в рефлексии, поэтому, чаще всего, концептуальные структуры и остаются нераспознанными, а значит – ригидными, неизменными. Попадают в своеобразное "слепое пятно" интроцепции. Как правило, человек с шести лет не изменяет сложившейся концептуальной структуры. Именно поэтому настоящее концептуальное мышление, умение двигать эту структуру в необычном направлении – такая редкая вещь, "штучный товар". Настоящих философов, способных открыть новые ракурсы мысли, исчезающе мало.

– Так... – протянула Олеся. – Изменив эту концептуальную структуру, то есть принцип формирования внутренней карты, я как раз и смогу начать седиментировать все по-другому. Что приведет к желанной реседиментации всех старых эмоциональных цепей и переписыванию палимпсеста. То есть постоянному творчеству. Так?

– Да, – с улыбкой кивнул Артур. – Умничка. Но для того, чтобы начать эту реседиментацию, необходимо изменить концептуальную структуру, по которой она будет проходить. То есть синтаксис "внутреннего языка". С трехмерного на четырехмерный. 

– Ого! Но это означает, что в детстве, при переходе от двух измерений к трем, с нами происходит что-то похожее? – спросила Олеся.

– Так и есть. Именно поэтому так трудно вспомнить раннее детство – до момента становления устойчивого самосознания. Индивидуальный язык в возрасте 5-6 лет резко изменился, обретя новое измерение, и в твоем распоряжении просто нет навигации, способной вывести воспоминание на предшествовавшие этому события. Поскольку они кодировались, условно говоря, с помощью "протоязыка". Гораздо более текучего и пластичного – и значительно менее точного.

– А на что это похоже? – уточняющим тоном поинтересовалась Олеся. – Я имею в виду, можно ли более подробно описать восприятие раннего детства?

– Посмотри на запотевшие облачка, конденсирующиеся на лобовом стекле, – после некоторого молчания сказал Артур. – Поскольку, в отличие от России, изнутри машины прохладнее, они возникают снаружи из-за разницы температур, но спустя некоторое время исчезают под натиском дворников...

– Ага, – кивнула Олеся. – За эти мгновения я иногда успеваю увидеть в них очертания ёлочек или зверушек – как в случае с настоящими облачками на небе.

– Вот это вмысливание образов в структуры, где их гарантированно нет, и является отдаленным подобием такого "протоязыка", – завершил свою мысль Артур. – В этом внутреннем "протоязыке" структуры и формы так же свободно перетекают друг в друга, не подчиняясь единому синтаксису. Это дает удивительную гибкость, но приводит к невозможности выстроить "единый кадастр", по которому можно было бы впоследствии найти и вспомнить конкретный момент.

– Ага, – протянула Олеся.  То есть в детстве мы живем на голой... интуиции?

– Именно! – просиял Артур. – Интуиция это краткий проблеск концептуального мышления, когда синтаксический контур выдает в качестве вывода результирующий фантазм. Но человек не может реконструировать все этапы имплицитного рассуждения, которые привели его к этому фантазму. Поэтому, вернувшись к этой стадии и искусственно задержавшись в ней, мы получаем возможность продлить творческий акт, естественно, основанный на том, что называется «интуицией», но только простирающийся «дальше».

– То есть творчество является, фактически, контролируемой интуицией? – спросила Олеся. – Интуицией, поставленной на поток?

– Можно и так сказать, – уклончиво согласился Артур. – Достигая второй дхьяны и удерживаясь в ней, человек имеет возможность жить в этом состоянии, что называется, не выходя.

– А почему не удовольствоваться просто развитием интуиции? Может быть, человек будет полноценно творить на этих кратких вспышках?

– Да, и как часто они случаются? Допустим, три раза в неделю. Достаточно ли этого для того, чтобы написать роман? Или создать полноценную теорию, позволяющую по-новому описать некоторую предметную область? Крайне сомнительно. Жизнь слишком коротка, чтобы всерьез рассчитывать на вспышки озарения. Именно поэтому важно достичь устойчивости творческого потока. А это возможно только, когда человек делает самого себя элементом параллакса. Помнишь, мы говорили о моменте в развитии ребенка, когда он вынужден маркировать себя с помощью знака "Я", остающееся неизбежно размытым "белым пятном"? После этого возможно два варианта: вытеснять наличие этого белого пятна или пытаться постепенно начать разбираться в том, как оно устроено. Включения описания себя самого в параллакс, который это "Я" и собирает, не только проясняет нюансы собственной сборки, но и изменяет всю структуру психики – подобно добавлению новой аксиомы в теореме Гёделя. И дальше открывается возможность оперировать с этим изменением, на следующем витке итерации включая уже «систему+изменение» в качестве элемента в параллакс. И так далее.

– Ну да, – воскликнула Олеся, – Вот оно, пресловутое ёрзание на коврике... Изменив один небольшой принцип, можно слегка продвинуть тем самым всю систему вперед. А потом – еще и еще раз. И если каждое изменение ведет к улучшению состояния – это должно радовать и казаться безумно вдохновляющим!

– Да. Схватившись за край своего коврика, держи его крепко и не отпускай. Возможно, хорошенько ёрзнув, удастся взлететь на нем как на ковре-самолете. Войти в дхьяну, поймать вдохновение – значит не только ощутить новое состояние, но и ухватить в нем нечто, чем можно управлять, изменяя дальше. Так победим, – улыбнулся Артур, уверенно вписываясь в поворот. – Только так. 

А. С. Безмолитвенный © 2017

 

You have no rights to post comments