23.03.2457space

Я вишу в пустоте металлической капсулы, летящей сквозь космос. Энергия благоразумно экономится, поэтому на данном этапе полета бортовой компьютер не расходует ее на освещение, пуская все на поддержание аппаратов жизнеобеспечения.

Мягкая, вкрадчивая тьма невидимым, глубоко въевшимся ореолом окутывает окружающие предметы, придавая всему происходящему особый аспект, оттенок легкой ирреальности. Только приглушенный и рассеянный свет звезд проникает в салон через иллюминаторы. Удивительным образом эта вкрадчивость позволяет сознанию особенно отчетливо воспринимать разворачивающуюся картину. Я настолько адаптировался к темноте и невесомости, что даже не знаю, чего ожидать от возвращения к гравитации и яркому, слепящему освещению. Если, конечно, такая возможность представится…

В центре капсулы симоволическим монументом покоится куб черноты. С классическим, почти амбарным, замком из металла. Я намерен открыть его – и заглянуть внутрь. Никаких инструментов, кроме самых примитивных, у меня нет, поэтому я не нашел ничего лучше, чем пилить его каждый день маленьким ручным лазером. Кропотливо и методично. Раз за разом. По миллиметру. Долгая, однообразная работа, растянувшаяся на годы. Зато у меня есть занятие, которое здорово выручает в условиях отсутствия реального дела.

«Глубокий внутренний мир». Эта избитая, заезженная фраза теперь не кажется мне далекой от жизни или абстрактной. В ситуации вынужденного заточения это вполне реальный способ выживания – единственное, что поддерживает меня на протяжении нескольких лет пребывания в замкнутом пространстве; лет, проведенных в воображении, воспоминаниях и снах, когда все доступные способы эскапизма уже испробованы. В голове прожита целая маленькая жизнь, сотканная из осколков собственной личной истории, спаянных мириадами вкраплений других сценариев. Каждый интересный сюжет прожит, каждый мало-мальски значимый момент собственной биографии уже просмотрен и перепросмотрен по нескольку раз. Именно благодаря этому нелепому словосочетанию – «глубокий внутренний мир» – я знаю, что способен провести ещё сотни лет в уютной герметичности замкнутого мирка спасательной капсулы: пожалуй, идеальных условиях с точки зрения медитирующего тибетского отшельника. Но я не отшельник – и мысль, совершив безнадежный, отчаянный прыжок к вершинам иллюзорного, соскальзывает к воспоминаниям о том, как я оказался здесь…

08.13.2450

Экспедиция на Януар-5 обещала быть по-настоящему многообещающим научным приключением. Еще бы! Четыре черные дыры буквально терлись друг об друга горизонтами событий, вращаясь вокруг общего центра масс идеально сбалансированным фантасмагорическим тетраэдром. По какой-то неясной причине в этом центре масс находился планетоид. Именно это и было целью экспедиции – выяснить, что привело к возникновению такой странной гравитационной аномалии. В самом деле, трудно предположить, что подобный космический артефакт мог появиться случайно. Возникало впечатление, что кто-то невероятно могущественный сознательно создал эту инфернальную космическую пирамиду и заточил в нее планетку – как жемчужину в раковину. Разумеется, у наших ученых бонз затылки чесались от заманчивой перспективы овладения принципом, позволяющим поместить целую планету точнехонько в «центр циклона» и стабильно удерживать там. Как минимум, это попахивало антигравитационным двигателем. Кроме того, где, если не в таком месте, ожидать контакта с представителями инопланетного разума?

Ситуация с Януаром осложнялась тем, что приходилось лететь буквально наугад и вслепую: поскольку даже свет не в состоянии проникнуть за завесу горизонта событий черной дыры и вернуться обратно, никакие дистанционные средства обнаружения не могли помочь определить, что ожидает на планетоиде. Сам факт его существования удалось зафиксировать только благодаря случайному возвращению старого автоматического зонда, посланного в шутку каким-то энтузиастом по параболической траектории доживать свой век между четырьмя гигантами.

На основании записей, произведенных в автоматическом режиме, можно было сделать вывод, что Януар-5 – так обозначили невозможное небесное тело, просто пронумеровав все входящие в состав системы элементы – имеет твердую поверхность и постоянно изменяет направление вращения вследствие флуктуаций в эргосфере нескольких черных дыр.

В результате нескольких месяцев дебатов и невероятного количества домыслов относительно того, как вести исследование: с помощью автоматических зондов или все-таки посылать команду людей – и имеет ли смысл вообще заниматься всем этим – были выделены деньги и принято решено отправить туда экспедицию. Нас.

После этого события развивались с феерической быстротой.

Команда была отобрана за две недели с единственной обитаемой планеты ближайшей к Януару системы – Хэннитэгги. Тестировали в каком-то лихорадочном режиме – по 5000 человек в сутки. Критерии были предельно простыми: 6 человек, разный пол, идеальная психологическая совместимость. И – разумеется – профильные специальности. Астрофизик, космобиолог, психолог, техник, пилот. Плюс – человек из спец. службы. Он же капитан экспедиции.

Наблюдая такие дикие темпы и щемящую лапидарность процесса отбора, мы – прошедшие его – шутили, что руководство решило не привередничать: какая разница, кто в строю – все равно это пушечное мясо. Шансы на выживание в гравитационной клетке без опыта и информации близки к нулю. Никто не знал, как будет вести себя человеческое тело в эргосфере черных дыр. Однако за этим показным неверием и цинизмом ощущался затаенный энтузиазм и глубинная убежденность в том, что все будет хорошо – и, вернувшись целыми и невредимыми, мы разбогатеем и войдем в историю как первопроходцы Януара.

И вот 5 человек, прошедших испытания: Лара – космобиолог и медик, Фрэнк – астрофизик, техник – Карина, пилот – Рик, и я – психолог – собрались на площадке перед входом в филиал NSCR, обмениваясь анекдотами о пьяных космонавтах и радостно щурясь под лучами яркого хэннитегского солнца в предвкушении предстоящего события. Эмоциональная и функциональная совместимость группы была почти идеальной, в психологической атмосфере сразу воцарился тонкий аромат легкости и веселья, смешиваясь с запахом распускающихся цветов на аллеях парка – предвестниками приближающегося мягкого лета: будущее было лучезарным и безоблачным, как висящее над нами в зените светило.

Общее настроение несколько изменилось, когда тяжелая металлическая дверь с аббревиатурой NSCR распахнулась – и на пороге мы увидели капитана. Дородная, неприязненно-хмурая дама с окаменевшим, непроницаемым и грубым лицом. Буквально излучавшим управленческую надменность и нежелание идти на компромиссы.

– Элеонора. Подполковник службы безопасности NSCR. Командующий экспедицией – холодно представилась она.

«Вот с этого момента у нашей маленькой компании и начались проблемы» – пронеслось в моей голове.

И действительно, первый же день учений, проведенных под контролем Элеоноры, показал, что о возврате к былому энтузиазму и единодушию не может быть и речи. Там, где можно было намекнуть, она давила, где нужно было вдохновить – повышала голос, где стоило объяснить – угрожала и еще больше увеличивала нажим.

В конце первой недели я не выдержал – и обратился к профессору Хойту, руководителю научного сектора NSCR, с жалобами на ухудшение общего состояния нашего коллектива и невозможность выполнять свои прямые обязанности – влиять на психологический климат – с таким начальником.

В ответ он лишь развел руками и пояснил, что присутствие на борту представителя спец. служб – это требование NSCR, и придется смириться с такого рода неудобством. Однако, по всей видимости, до Элеоноры этот разговор все-таки дошел, поскольку уже на следующий день она значительно смягчилась. Откровенно директивные внушения уступили место коротким, емким, относительно нейтральным инструкциям. Коллектив вздохнул с облегчением – и через неделю мы отправились в путь…

04.04.2457

Где черпать вдохновение, как не во сне... Сон, преодоление инерции собственного сознания – это порождение самости, и стихиен он как раз поэтому. Ничто не мешает Творчеству, тонкой инстанции бессознательного, реализовываться в своем первозданном виде, ведь кроме него во сне больше ничего нет. Я по-настоящему наслаждаюсь этим временем переплетения реальностей: иногда это причудливые, затейливые сюжетные истории, а иногда – просто эмоции, ощущения, никогда не испытываемые мною прежде, возможно, в принципе не испытываемые.

По крайней мере, так было раньше...

Вчера я, наконец, допилил дужку замка и добрался до внутренностей куба – там оказалось устройство, похожее на радиоприемник со старомодными ручками настройки. Несколько нажатий на тумблеры – и загорелась лампочка, подтверждающая работу устройства. Аппарат издавал тихое гудение, не сопровождавшееся, вопреки ожиданиям, никакими очевидными эффектами. Однако в первую же ночь со мной произошло кое-что необычное: я видел Лару, вернее не видел, а каким-то странным образом воспринимал ее: как будто изнутри. И… это было ужасно. Мне трудно записывать… Выворачивающее наизнанку, вязкое, давящее ощущение загнанности, потерянности, боли и беспросветного ужаса. Но главное, что завораживало – это чудовищная реалистичность всего происходящего.

До конца непонятно было, с кем именно все это происходит – с ней в действительности или с миражем, созданным моим воображением.

Не выдержав нескольких секунд этой пытки, я проснулся в холодном поту, судорожно вдыхая ртом воздух. Радуясь тому, что вырвался из расчлененного хаоса в надоевший, но все-таки уютный и обитаемый мирок моей капсулы.

Что это было? Неужели куб? Надо выключить жуткое устройство. Или перенастроить?

14.01.2455

Подлет к системе Януара сам по себе был событием. Впереди, словно намечающиеся контуры всплывающей субмарины, обозначились черные, излучавшие смутную мощь и угрозу, ядра сконцентрированной, сгустившейся тьмы. Как будто что-то переливалось под поверхностью реальности, отзываясь ощущением неясной угрозы на окраинах поля зрения при быстром смещении глаз в сторону. Черные дыры почти физически «царапали» ум – и если при прямом взгляде сознание быстро выстраивало рациональное объяснение этому, связанное с непривычным глазу полным поглощением фотонов, для бессознательного, обрабатывающего периферию восприятия, случайно уловленная дыра была равносильна легкому холодному уколу. Этот странный эффект «шершавой реальности» отметили все члены экспедиции. 

Вчера ночью в постели Лары, ставшей моей партнершей в этой экспедиции, я услышал следующее: «Ужасно боюсь. Ведь мы, как сумасшедшие, летим прямо в центр всего этого. И зачем? Насколько богаче или счастливее мы от этого станем?» Придав своим словам ироничный тон повседневности, я, насколько мог, успокоил ее какой-то пошловато-оптимистичной сентенцией, однако сам ощущал примерно то же. В некоторые моменты во время вахты приходилось ловить себя на длительном, тягостно-неотрывном созерцании обладающего почти гипнотическим воздействием искаженного звездного неба, простирающегося за иллюминаторами. Это могло тянуться часами. Странная смесь острой, пронзительной притягательности и гнетущей безысходности заставляла балансировать на грани оцепенения, мучительно нащупывая внутри силы для того, чтобы оторваться от этого зрелища и отправиться по своим делам.

Общая напряженность команды ощутимо растет.

09.04.2457

Это невероятно! Мои ежедневные эксперименты с кубом однозначно свидетельствуют: все – реальность… Я не просто вижу сны – а каким-то образом действительно могу читать мысли! Точнее, не совсем читать и не совсем мысли: это похоже на проживание на собственной шкуре содержания сознания в предсмертный миг. Однако этот миг включает в себя столько сконцентрированных мыслеформ, что при развертке воспринимается как целая жизнь. Которая, однако, не проносится перед глазами, а дается сразу и целиком – как огромный, непереносимо плотный глоток реальности. Более того, выясняется, что возможность эта была у меня всегда. Просто я не мог вместить, впитать, метаболизировать, сделать своим такой объем этой реальности, постоянно вытесняя ее за пределы сознания. Куб каким-то образом совершенствует мою способность «заглатывать», настраивая на частоту трансляции, свойственную тому или иному человеку.

Постепенно перестает быть туманным прочитанное когда-то изречение психоделических пророков XX века: How much reality can you take?

Обнаружилось, что, читая состояния большого количества людей, радикально отличающиеся по способу восприятия, я начинаю лучше осознавать себя – свой способ мыслить и ощущать. Боже, сколько же лет я провел, тыкаясь в реальность как слепой котенок, наивно полагая, что мой нащупанный наугад субъективный мирок является единственным!

Однако погружения в мешанину разных способов восприятия далеко не безопасно: все чудовищно серьезно, как открытая операция на мозге; сновидческая реальность запутанна и всесокрушающа при неумении управлять ею – есть существенный риск слететь с катушек, и только потом, очнувшись в поту с бешено колотящимся сердцем, можно вернуться в себя и начать не спеша разматывать этот плотный клубок.

С каждым днем все больше убеждаюсь в том, что, несмотря на явный недостаток внешних событий, в некотором смысле мое путешествие более чем созидательно. Создание собственного способа восприятия мира, сотканного из обрывков чужих реминисценций, сенсорных субстратов, чувств и туманных фантазий – не это ли истинное творчество?

Я задумываюсь о том, есть ли у этих разрозненных осколков калейдоскопа реальности какая-то общая модель для сборки? Складывается ли головоломка в устойчивую картину, где каждый аспект дополняется другим? Пока продвижение на этом пути идет медленно, очень медленно. Приобретая один взгляд на вещи, я неизменно теряю другие.

Мне открылась одна простая и, в сущности, самоочевидная вещь – человек это и есть способ сборки.

Смогу ли я однажды собраться на всем множестве внутренних состояний?

31.12.2455

Сегодня канун Нового Года. Позади Рождество. Мы на подлете к горизонту событий.

Нависшие громады черных дыр ощущаются почти физически – буквально загривком. При резком повороте холодок тонкой струйкой пробегает по позвоночнику. Нормально отметить праздник так и не удалось. На борту постоянно происходит какая-то чертовщина. Даже если не принимать в расчет начавшиеся гравитационные искажения, что-то происходит с восприятием людей. Я уже записал несколько часов экспериментального видеоматериала для будущей докторской – и, по всей видимости, этим дело не ограничится: по сообщениям экипажа феноменология субъективности странным образом «подтекает»: предметы в сознании теряют резкость и спорадически изменяют размеры, часть событий выпадает из памяти, слуховые и кинестетические галлюцинации стали нормой, а не исключением. Большая часть экипажа деморализована: Фрэнк и Карина уже 4 дня не появляются на ежедневном сборе. У Лары участились истерики и резкие перепады настроения; Рик, хвала небесам, еще держится. На нем сейчас большая ответственность – корректировать курс так, чтобы мы могли пролететь между горизонтами событий двух ближайших дыр – которые, с легкой руки профессора Хойта, окрестили Сциллой и Харибдой. Относительно Элеоноры трудно сказать что-либо определенное. Она тоже почти не появляется в кают-компании, предпочитая отделываться сообщениями по интеркому. Однако, учитывая значительное снижение уровня вмешательства в жизнь команды, вероятно, у нее тоже не все хорошо.

Из этой череды невротизаций есть одно странное исключение – я лучезарно спокоен, и по неясной причине с каждым днем мне становится все лучше и лучше. Более того – никогда еще не чувствовал себя в такой прекрасной ментальной форме! Это не прошло незамеченным: во взглядах появилась некоторая зависть и настороженность. Учитывая разницу в состоянии, теперь я беру у Рика уроки управления космолетом – чтобы подстраховать в случае чего. Утром отправил на Хэннитегги последнее сообщение. Завтра такой возможности уже не будет – сигналы перестанут проходить, поглощаясь горизонтами событий. Я научился у Фрэнка рассчитывать их кривизну. Каждый день просыпаюсь со странным, полузабытым детским ощущением тотальной заинтересованности, чем-то напоминающее пир во время чумы по контрасту с апатией Лары, которой часто не хочется даже открывать глаза. Черт, даже сейчас меня распирает от радости! Впереди еще масса дел. Счастливого Нового Года!

08.04.2457

Сегодня ночью состоялось весьма важное, расширяющее границы моих возможностей, погружение. Выставив очередные настройки на кубе, я принял решение оставаться в опыте столько времени, сколько окажется возможным – преодолевая отчаянное сопротивление своего бессознательного.

Это настоящее испытание: мысли и ощущения в таком состоянии льются потоком, оставляя от прежней личности – меня – только окаймляющую прослойку фонового осознания.

Я был другим человеком, но прекрасно осознавал себя и даже знал, как меня зовут. Меня зовут Циолковский. Константин Федорович. Я лежал на кровати и – как это всегда бывало в подобных случаях – умирал. Горячечный бред, накатывая жгучими волнами, отчаянно сдерживался усилиями воли. Именно это выбивало из состояния больше всего, но я приготовился выдержать все до конца. А поток лился и лился дальше:

– Господи, как не хватает Варвары, женушки моей терпеливой, солнышка моего милого. И Катеньки – младшенькой дочери. Умерли… Уже там. И ведь все из-за меня, дурака. Кому нужны все мои дурацкие мечты и фантазии, надо было просто заботиться и любить. Господи, как жалко… И ведь ничего не исправить, ничего не вернуть… Вот уже и смерть…

Константин Федорович с трудом перевернулся на другой бок и попробовал вспомнить самое светлое, что когда-либо было в его жизни. И неожиданно боль и физический дискомфорт отступили, дав возможность беспрепятственно это сделать. По ощущениям пришедшее больше напоминало короткий, но яркий и неистовый в своем последнем жизненном порыве сон: как будто маленькая, тщательно хранимая дверца в дальнем уголке бессознательного, наконец, открылась и выпустила то удивительное и хрупкое существо, которое было заперто там долгиегоды:

«Я увидел старенькую занавеску в моей детской комнатке. Она слабо колыхалась под порывами бесшумно-свежего ночного ветра, приоткрывая звёзды, мягко и плавно светящие в непроницаемо-чёрном небе. И вдруг, во вспышке внезапного осознания связи событий моей жизни, я вспомнил, каким был тогда, в этой маленькой, уютной коричневой комнате; свои мечты, надежды, страхи, игрушки; вспомнил тёплые летние вечера во дворе, наполненные нежным запахом прошедшего утром дождя, травы, тонким ароматом коры так и оставшихся для меня безымянными деревьев, стрекотаньем кузнечиков и еще чем-то таким неуловимо-упоительным, свежим, летним, вечерним, вдыхавшимся вместе с этим воздухом, вбиравшимся вместе со всеми этими удивительными звуками, примешивающимся ко всем краскам, чем-то, придающим всему (всему!) смысл и значение. Я вспомнил зимнюю ночь и маленького мальчика, качающегося на качелях под звуки божественной внутренней музыки, возносящейся в бездонно-чёрный космос; на секунду я стал им – мальчиком... и космосом – в сознании мальчика…»

Жизнь это всего лишь титры детства.

И с этой мыслью то высокое, о котором он так отчаянно и безоглядно мечтал эти годы, окончательно снизошло на него. Несколько раз конвульсивно дернувшись, Константин Федорович расслабился всем телом. И Вселенная поглотила его.

Я проснулся не в силах издать ни звука, пронизанный странной, удивительно тонкой и возвышенной эмоцией, в которой щемящая, жертвенная радость смешивалась со слезами упоения величием высшей гармонии космоса – и несколько часов медитировал на ближайшую черную дыру, проникаясь ощущением своей безусловной причастности ко всему…

02.02.2456

Мы внутри «пирамиды». Планетоид Януара, перемещающийся между горизонтами событий по странной траектории, уже совсем близок. Завтра посадка. После прохождения гравитационного коридора между Сциллой и Харибдой общий эмоциональный фон команды выровнялся, хотя по-прежнему остается невысоким. Вокруг – кромешная тьма. Ни одного источника света, кроме прожекторов и световых пушек нашего корабля. Странно видеть космос без звезд. Чувствуешь себя попугаем в клетке, накрытым на ночь толстым стеганым одеялом.

Некоторое время назад Фрэнк и Лара, обсуждая действия после посадки, сошлись на том, что атмосфера на Януаре-5, даже при условии ее изначального наличия, не должна была сохраниться. Однако данные бортового анализатора при подлете к орбите вчера показали обратное – она есть, однако в крайне небольшом количестве. Что-то удерживало тонкий околоповерхностный слой от окончательного засасывания в горизонт событий одной из дыр. Чуть позже выяснилось, что в действительности все-таки ничто не удерживало, и испарение постоянно происходило – просто газ каким-то неясным образом заново порождался в недрах планеты и просачивался на поверхность.

Час назад Элеонорой было принято решение высаживаться завтра. Рик засопротивлялся было, ссылаясь на то, что учитывая неестественную орбиту планетоида, это довольно опасно – и нужно еще раз проверить характеристики гравитационной флуктуации, но Элеонора была непреклонна. Завтра посмотрим, что из этого выйдет.

Сегодня с Ларой делаем праздничный ужин для всей экспедиции – на всякий случай. Нашего дорогого капитана, как обычно, не будет. Что значительно поднимает настроение ;)

10.05.1457

Вчера ночью произошло нечто, подставившее под сомнение мои представления о себе и реальности – хотя, казалось бы, куда дальше? Случилось это после двухчасовой медитации на горизонт событий ближайшей черной дыры и последующего заплыва в очередное таинство «кубизма», ставшего уже привычным времяпрепровождением:

Я был Аристо Торндайком. Учителем из Нью-Бронкса, потерпевшим аварию с целым выводком детей на планетоиде GLS-2135.

Сначала я увидел небо. Только небо. Ничего, кроме безбрежного неба, – и поразился странному эффекту напластования горизонтов: сквозь облака сверху проглядывали контуры еще одной планеты. Холодные слезы, льющиеся из глаз, немного смазывают картину, но в целом четкости достаточно для того, чтобы различить очертания озер, рек и горную гряду сверху. Ага: две планеты, намертво сцепленные притяжением, сообща вращаются вокруг звезды, соприкасаясь атмосферами.

Это порождает жуткий ветер. Я ощущаю его непосредственно – лежа лицом вверх и вдыхая полной грудью. Именно он выбивает слезы из моих усталых глаз. При таком ракурсе кажется, что верхний горизонт изгибается, соприкасаясь с нижним. Солнце находится в зените – как раз между двух горизонтов.

Я умираю. Это несомненное внутреннее ощущение. Однако в моем случае оно переносится легко и даже с некоторым удовлетворением.

Я победил. Слезы, капающие из моих глаз, – это слезы радости. Я сохранил кое-что очень важное в этой Вселенной..

С самого начала моя жизнь была сформирована и предзадана изобретением одного гения из прошлого – психосканнером. Я еще помню мир, в котором первое, что происходило с детьми в яслях, – это обучение «правильному мышлению». Полтора века до моего рождения успехи генетики и нейрофизиологии привели к созданию «передатчика мыслей», способного транслировать структуру нейроцепи одного человека другому. Или компьютеру. Разумеется, изобретение привело к ажиотажному спросу и лавинообразному распространению – кому же не захочется управлять всей бытовой техникой силой мысли и общаться с друзьями не открывая рта, на расстоянии? Однако достаточно быстро обозначились проблемы. Проблемы с приватностью мыслей. Которые теперь легко могли читаться не только тем человеком, которому предназначаются, но и заинтересованными спецслужбами. Возникло целое нео-луддитское движение сопротивления, которые было, однако, быстро подавлено правительством.

Через некоторое время исследования шагнули вперед настолько, что сам передатчик мыслей как устройство стал не нужен – сканнер, состоящий из специально созданных структур неокортекса, генетически развивался в мозгу человека от рождения. Необходимые изменения в ДНК были внесены абсолютно всем, невзирая на противодействие. И еще через два поколения в мире не осталось человека, способного экранировать свои мысли.

Это привело к невиданному по своим историческим масштабам эксперименту с подчинением личности государству. С первых дней своей жизни человек приучался мыслить «правильно» – ведь стоило ему помыслить «неправильно», агрессивно, антисоциально, неэффективно и т.д. – как это мгновенно фиксировалось. Санкции следовали незамедлительно.

Я помню ужасающие искажения психики и ощущение пронизывающей все тело пульсирующей боли, которые вызывались блоком управления, являющимся частью моего собственного мозга. И это происходило еще в детском саду. Со временем «правильное» мышление становилось своего рода инстинктом, намертво закрепляющейся, почти неощутимой и поэтому непреодолимой потребностью.

Никакого организованного сопротивления на этот раз не было – любые попытки сделать «своим», приватизировать пространство внутри собственной черепной коробки немедленно приводили к погружению в океан непереносимой боли. Излучение трансмиттера в мозгу распространялось со скоростью света и поступало в центры обработки, имевшиеся на каждой населенной планете. Где специальная программа оценивала полученные данные и принимала решение о характере эмоционального воздействия.

И только здесь, на странном, сдвоенном планетоиде GLS-2135, уникальная конфигурация небесных тел позволяла полностью экранировать излучение психосканнера.

Я не случайно оказался здесь с шестнадцатью детьми.

Планирование всей операции заняло много лет – фактически всю сознательную жизнь.

А началось все с травмы головы, полученной во время падения еще в раннем юношестве. Травмы, которая надолго выбила меня из колеи и едва не прикончила, всю жизнь напоминая о себе болями, однако позволила стать относительно независимым от тотального контроля за мыслями. Каким-то образом нейроконтроллер в моем мозгу оказался весьма избирательно поврежден – но не выключен; и, несмотря на мое чудовищное эмоциональное состояние, посылал устойчивый нейтральный сигнал в центр управления.

Сразу поняв, каким невероятным шансом это может обернуться, я скрыл большую часть симптомов и с тех пор жил, старательно утаивая свою аномалию от окружающих.

Однако жизнь рядом с тотально зависимыми людьми было невыносимо. И вот я стал учителем, проработав много лет в Нью-Бронксе для того, чтобы организовать однажды экскурсию с классом на другую планету. По пути произошла тщательно спланированная катастрофа, в ходе которой погибли все члены экипажа, а мы с детьми на спасательной шлюпке высадились на поверхность планетоида.

Именно этой богом забытой системе было суждено стать родиной нового сопротивления.

Каждый день я учил своих воспитанников выходить за пределы инстинктивных ограничений – и возвращать себе контроль за процессом мышления. И через год, наконец, я с радостью осознал, что все-таки удалось создать жизнеспособное, разумное сообщество свободных людей. Два фактора, необходимые для запуска любого масштабного проекта, доказали свою состоятельность: наличие порождающей структуры и изоляция. Все это было у нас на планетоиде GLS-2135. Детская психика оказалась достаточно лабильной для того, чтобы воспринять новый способ мышления.

Пока, правда, только под защитой удвоенного горизонта второй планеты.

Требовалось пойти дальше. Поскольку рано или поздно наше маленькое поселение обнаружат и вернут «к цивилизации», необходимо было создать средство обмана системы трансляции сигнала. И я сделал это, разработав новый «язык мыслей» – способ кодирования образов и смыслов: так, чтобы у проверяющей стороны не было возможности их распознать.

На всем множестве состояний мозга реализовывался паттерн мышления, позволяющий испытывать ощущения и генерировать образы, радикально выходящие за пределы обычных. Система же воспринимала их как информационный шум. Более того, не существовало способа однозначной интерпретации транслируемого потока субъективного опыта – ни качественной, ни количественной. В результате создавался своеобразный «индивидуальный язык», изолированная структура внутреннего мира, непроницаемая и непонятная внешнему наблюдателю при всей своей прозрачности. В качестве основы использовались мои наработки, созданные на протяжении жизни. Сложность была только в том, чтобы передать все это детям. Но я разобрался с этим. Парадокс заключался в том, что проблему «кессона» – как транслировать другому только то, что должно быть передано, оставив при себе все остальное – удалось решить с помощью все того же модуля, инкорпорированного в неокортекс. Каждый раз при передаче выстраивался своеобразный мета-код, основанный на текущих состояниях передающей и принимающей стороны.

Поэтому я – старый, бесполезный и измученный постоянными болями – умираю, зная, что со временем эти дети вырастут и смогут покинуть планету. Обладая способом мышления, надежно защищенным от прочтения спец. службами. Обладая тайным языком, который поможет им выйти из-под контроля – и вывести других.

Боже, насколько они свободны. Сердце радуется, когда я смотрю на их игры. Новые, интересные, разнообразные. В большом социуме подобное проявление у детей 12 лет было бы однозначно сочтено неэффективным. И утилизировано. Даже сейчас, когда я лежу на уступе скалы и вижу только небо, мысленно я с каждым из них: с теми, которые стоят рядом, и теми, которые сейчас в лагере. Мысли о моей смерти пропитаны теплым сожалением, принятием и безусловной любовью. Как же я счастлив! Неужели можно быть таким счастливым?

Сколько любви… Чистой, глубокой, вечной любви…

С этой мыслью Аристо умер.

Я сижу, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. Игра зашла слишком далеко, начиная посягать на дневную реальность. Неужели это правда? И я – часть всего этого? Отдаленный потомок тех, кто совершил-таки «невидимую революцию»? Или мое воспаленное кубом воображение подсовывает симулякр очередной «теории заговора»?

03.02.2456

Я сижу в техотсеке спасательной капсулы, сняв шлем после прохождения обеззараживающего карантина. Опустошенный и раздавленный.

Прикрыв веки, я вращаю глазами, ощущая трение яблок о внутреннюю поверхность кожи. Темнота. Темнота. Темнота. Ничего, кроме океана темноты. Маленькие черные дыры, внедрившиеся в мой мозг.

Эта запись дается особенно нелегко. Голова раскалывается. Мысли как болиды бешено мечутся по безумным параболическим кривым, разлетающимся в разные стороны. Трудно восстановить всю цепочку событий. Все-таки я попробую это сделать:

На подлете к планетоиду Элеонорой было принято решение спускаться на двух посадочных модулях. Рик, изначально осуждавший этот план и рекомендовавший подождать окончательного расчета баллистики, остался на корабле, держа его на стационарной низкой орбите над Януаром. В одном из модулей спускались мы с Элеонорой и Кариной, в другом – Лара и Фрэнк. Разумеется, я был за то, чтобы находиться вместе с Ларой, но наше великомудрое руководство по какой-то неясной причине настояло на своем варианте, жестко обрубив все возможные возражения.

Оправдывая себя тем, что это совсем ненадолго – и на поверхности мы снова встретимся – я погрузил оборудование в капсулу и приготовился к плавному спуску, однако буквально с первых минут что-то пошло ужасающе не так: наш посадочный модуль сильно тряхнуло, подбросило, затем случилось нечто совсем уж невообразимое, и желудок поехал вверх – в то время как остальное тело было распластано по полу. Меня перевернуло вверх тормашками и швырнуло затылком о переборку. Дальше сознание на время отключилось – и когда я снова открыл глаза, первое, что предстало взгляду, было перекошенное от ужаса, окровавленное лицо Карины, остановившимся, невидящим взором навсегда удивленно уставившуюся на трещину в обшивке капсулы, сквозь которую с характерным звуком утекал воздух. Второе – Элеонору, вполне живую и деятельную, отточенными движениями быстро надевающую скафандр и гермошлем. Я с трудом поднялся и, осторожно ощупывая ушиб на затылке, потянулся за вторым скафандром. Удивление в переведенном на меня взгляде прослеживалось лишь в мгновенном взлете бровей, после чего Элеонора махнула рукой и коротко сказала «Наружу. В шлюз. Быстро», устремляясь к кнопке гермозатвора.

Не без труда надев на себя скафандр и защелкнув крепления шлема, я затопал следом, постоянно косясь на мертвое тело Карины и трещину в обшивке, с оглушительным, неприятным звуком высасывавшую наш воздух. Насколько я понимал ситуацию, единственная надежда заключалась в том, чтобы добраться до второго модуля до тех пор, пока не кончится кислород в скафандрах. Во время прохождения карантина в шлюзе я включил интерком шлема и спросил у Элеоноры «что произошло?»

- Авария. Гравитационная аномалия. Надо добраться до второй капсулы.

- Рик, Лара и Фрэнк отвечают?

- Проверь частоты своего интеркома. Пока все каналы молчат. Я уже послала запросы.

- А нам хватит кислорода до второго модуля? Он далеко? – хмуро подумывая о непроглядной темени за гермозатвором, спросил я.

- Включи пеленгатор в шлеме. Модуль обозначен зеленой точкой.

Я коротко глянул на экран, расположенный на внутренней поверхности «забрала».

- 10 с половиной километров! По неровностям незнакомой планеты в полной темноте. На сколько хватит кислорода в баллонах?

- Ориентировочно на 2 часа.

- Мда… Есть ли у нас шансы?

- В задней части скафандра реактивный ранец. Топлива немного, но какую-то часть пути можно будет проделать по воздуху.

- Да. Если не учитывать гравитационных аномалий, которые легко размажут нас по поверхности или унесут в черную дыру.

- Отставить обсуждения. Выполнять приказ. Выходим из шлюза и включаем ранцы. Средняя высота полета – 3 метра над уровнем поверхности.

- Так точно, мэм.

Гермозатворы распахнулись, открыв нашим взорам узкий язычок освещенного прожекторами капсулы монолитного камня. И ожидаемый океан темноты за ним. Элеонора решительно выдвинулась вперед, сделав первый шаг на поверхность. Я не отставал – каждая секунда была настолько дорога, что ощущалась почти физически.

Залп напалма из реактивного ранца за спиной – и Элеонора принялась медленно подниматься на некоторое расстояние над поверхностью. Внезапно ее качнуло и повело вправо-вниз. Уже приготовившись активировать свой ранец, я замер, наблюдая за разворачивающимся сражением с гравитацией. Однако буквально в следующую секунду наша бравая командующая выровнялась и заняла стационарную высоту, медленно, на бреющем полете, продвигаясь вперед.

Я уже занял свое место рядом. Чуть сзади и справа. Прожекторы, расположенные в шлемах скафандров, двумя мощными полукружьями вырисовывают пространство вокруг. Скорость максимальна, поэтому расстояние между нами не меняется. Время тянется как-то нездорово и слегка отупело, вызывая ассоциации с расплавленным воском. После нескольких минут полета возникает ощущение, будто ты фиксирован на месте, а из предвечной мглы вокруг, как в старой компьютерной игре, возникают декорации и текстуры, прорисовываемые божественным суперкомпьютером. Сознание засыпает, убаюканное равномерностью и плавностью этого движения в разреженной нереальности. По-настоящему трудно уклониться от вхождения в пассивно-отстраненное созерцание, оно захватывает и уносит словно река – подобно накатывающим под утро приступам «отключения» у водителя, проведшего бессонную ночь за рулем. Через некоторое время я понимаю, в чем дело, – мигающий датчик кислорода в правой части панели говорит о том, что воздух для дыхания крайне разряжен. И осталось его максимум минут на пять. Разум судорожными рывками пытается вернуть себе контроль над реальностью – ведь, в конце концов, от этого зависят шансы на выживание, но неизменно соскальзывает в рыхлую ямку расслабленного созерцания. На бэкграунде постоянно маячит успокаивающая мысль о том, что автоматика сделает свое дело – доставит до места; и на какое-то время можно просто кануть в блаженную заводь забвения. И открыть глаза в своей уютной постели, с удивлением вспоминая неожиданно яркий сон. Эта иллюзорная защита очень быстро обнаруживает свое коварство…

Глухой удар, скрежет и крик в интеркоме. Глаза с трудом проделывают привычные саккадирующие движения, фиксируясь на маячке гермошлема. И тут же – как удар молнии – возвращается сознание: Элеонора! Видимо, потеряла контроль от недостатка кислорода, чуть снизилась и задела выступ скалы. Лежит на поверхности чуть слева и впереди. Мгновенное усилие для выключения сопла, и вот я уже возле нее. Мда… Ситуация неутешительная. Ранец поврежден, и лежит на некотором расстоянии. Однако скафандр, по всей видимости, цел – Элеонора жива и раздает команды.

– Можно ли починить оборудование? – несмотря на незначительные нотки раздражения, ее голос достаточно тверд. Мне требуется всего минута на беглый осмотр. Ничего хорошего: фиксаторы сорвало, корпус треснул.

– Боюсь, это невозможно, капитан. Ранец поврежден и не подлежит восстановлению. Придется лететь дальше вдвоем на одном.

– Тогда я приказываю отдать ваш ранец мне – ее голос на секунду поднялся до визга, обозначив истеричные нотки.

– Простите? – к этому времени Элеонора начала доставать лазер. Я чуть поднялся в воздух, чтобы подлететь ближе, надеясь, что это движение в сочетании с мимикой лица, проглядывающего через стекло гермошлема, выглядит достаточно похожим на смесь искреннего недоумения и желания выполнить приказ.

– Я приказываю отдать реактивный ранец мне. Топлива и кислорода не хватит на двоих – дальше я полечу одна.

С этими словами она вскинула лазер, который был уже в сантиметре от моей руки. Небольшое усилие с моей стороны – и лазер, вращаясь по странной траектории, отлетает куда-то вверх – в гравитационную аномалию одной из черных дыр, навсегда исчезая из поля зрения.

– Элеонора, я как психолог вправе усомниться в вашей вменяемости на текущем этапе экспедиции, поэтому…

Напрасно я подобрался так близко. Внезапно она изогнулась всем телом – и резко выбросила ногу. Жесткий удар подошвой в живот подбросил меня высоко вверх. Инстинктивно включив двигатель ранца, чтобы скомпенсировать траекторию, направленную почти вертикально вверх, я буквально мозжечком ощущал, что уже слишком поздно…

Трудно описать ощущения полета в искривленном, хаотично меняющемся гравитационном поле черных дыр. Время будто замедлилось и размазалось по невидимой поверхности горизонта событий расплавленной жевательной резинкой. Поразительное спокойствие и лучезарная безмятежность, воцарившиеся вдруг внутри, напоминали об увиденном когда-то муравье на листочке, упавшем в стремнину реки, устремляемом в элегантном кружении течением по неведомому руслу. Будто какая-то часть меня лучше знала, что именно предуготовано дальше, и заранее распустила железные когти страха.

Я несколько раз перевернулся вокруг собственной оси и, будто выдавливаемый в невидимый желоб пространством, вошел в странное, изящное пике. Неестественно-вогнутая гравитационным хаосом баллистическая траектория, по которой я отправился в свое путешествие, парадоксальным образом завершилась поблизости от второго посадочного модуля, продвинув меня значительно дальше, чем я мог бы рассчитывать.

По интеркому раздался громкий, исполненный отчаяния, протестующий крик Элеоноры.

Технически она уже была мертва. Ни одного шанса добраться до капсулы не оставалось.

Несколько быстрых нажатий на панель кодового интерфейса – и гермозатворы распахнуты, шлюз открыт. Из-за критического уровня кислорода изображение слепящих огней в легком мареве вываливающего из недр капсулы пара размывается и плывет перед глазами. Шаг на ватных ногах, еще шаг; кровь, неистово стучащая в висках. Нажатие на кнопку – двери закрыты, и долгожданный звук нагнетаемого в шлюз давления. Тяжело дыша, я снимаю шлем. Я выжил.

12.05.2457

Сегодня, анализируя полет нашей экспедиции сквозь туннель горизонта событий Сциллы и Харибды через призму недавних откровений, я сделал открытие – отличие моего состояния и состояния экипажа обусловлено тем, как именно реализован ментальный паттерн перехода с одной мысли на другую. Сохранение предыдущего опыта, кодирование их прямо в настоящем моменте посредством определенных нюансов и обертонов его способа данности – вот что определяет состояние и задает возможность позитивной кумулятивности для сознания.

Я, наконец, нащупал механизм навигации «способов сборки» – и теперь вовсю пользуюсь им, избирательно подходя к выбору людей для погружения в омут их последних секунд.

Для этого потребовалось обрести опыт проживания нескольких разных судеб – для того, чтобы произвести своеобразную «триангуляцию» способов воспринимать мир, «создать» континуум, пространство возможных состояний. Это открыло возможность для творчества состояний – возможность комбинировать и изобретать новые, никогда прежде не пережитые «способы сборки». И наконец, самое важное – построение управляющей надстройки. Системы навигации, собирающей всю конструкцию воедино.

Да, и кстати, этой ночью я был Линдеем Хантингом – человеком, разработавшим метод «сканирования мыслей» с помощью анализа нейроструктуры. Даже не хочу описывать его судьбу. Там все достаточно линейно. Главное – догадки и сомнения, наконец, обретают свое подтверждение. В каком же странном мире мы живем! Самое необычное и сложное мимикрирует и идеально подражает в нем самому простому и незамысловатому. Более того, удачность этого иллюзорного упрощения является условием выживания и дальнейшего распространения. В каждом есть целая незадействованная Вселенная неисчерпаемой внутренней глубины, которая, для того чтобы выжить и спасти себя, ежесекундно сводится к нескольким тривиальным и узнаваемым рутинам, сужаясь привычным, ставшим почти незаметным усилием вытеснения.

04.03.2456

События после возвращения с планетоида определенно давали пищу для размышлений: во-первых, Фрэнк и Лара просто исчезли. Выглядело внутри капсулы все в лучших традициях мистических триллеров: вещи в полном порядке, в каюте горит свет, все скафандры спокойно висят на местах. В центре стоит небольшое устройство, имеющее форму куба из черного металла... Люди на борту отсутствуют. Вероятно, то, что происходило здесь, так и останется навсегда загадкой. Настоящий космический Бермудский треугольник. Я провел несколько бессонных ночей, пытаясь понять, что произошло с Ларой. Однако из-за неисправности внутренней видеокамеры, к сожалению, сделать это непросто.

Как показала запись внешних камер бортового компьютера капсулы, космолет погиб вместе с Риком. Наши посадочные модули, сбившиеся с маршрута, отшвырнула взрывная волна, образовавшаяся при гибели корабля. Как и почему так случилось – еще одна загадка.

Благодаря урокам, полученным от Рика, я без особого труда смог запрограммировать бортовой компьютер капсулы на взлет и путь к системе Хэннитегги. По расчетам, учитывающим мощность двигателя и количество топлива, это займет 26 с половиной лет.

Посмотрим, получится ли этот трюк.

09.06.2457

Я наконец нашел Элеонору в «кубическом» пространстве! Прожил ее последние секунды.

Многое прояснилось. Лара с Фрэнком никогда не покидали корабля – и умерли при взрыве. Вторая капсула изначально была пуста. Элеонора заперла их в кессоне, ведущем к посадочному модулю. Дезактивировав входной шлюз. Рик погиб тогда же.

Спец. службы хотели установить на Януаре-5 декодирующую мыслеформы установку, куб – которой я сейчас и пользуюсь. Уникальное положение планетоида обеспечивало идеальный доступ к информации, просачивающейся посредством квантового испарения обратно в "большой мир" из-за горизонта событий черных дыр. Как показала моя практика, информация эта действительно позволяла обрести доступ ко многим тайнам всееленной, хотя и носила жутковатый характер разматывания в обратном порядке воспоминаний умирающих.

Более того, всего этого головокружительного каскада событий не произошло бы, если бы Элеонора не пошла на самодеятельность – прекрасно понимая, что самостоятельно достичь нужной ментальной формы не получится, она решила использовать меня как человека, способного интерпретировать сигнал и сохранить его восприятие в тайне – своеобразную сензитивную буферную прослойку между техникой и спец. службами как конечным реципиентом: оказывается, отбор в экспедицию был далеко не таким случайным, каким казался.

Итак, я потомок одного из детей с GLS-2135. И, что характерно, спец. службы знают об этом.

Утешает то, что все последующие операции – включая взрыв космолета и заметание следов путем уничтожения одной из шлюпок – она делала на свой страх и риск, в погоне за личной властью. Значит, при условии тщательно заметенных следов, у меня есть шансы.

В некотором смысле Элеонора все еще жива – и обречена еще долго падать, время в горизонте событий черной дыры замедляется по мере приближения к точке сингулярности. То, что происходит с ее сознанием, ужасно: будто в растянувшемся на все мироздание кинофильме внимание бесконечно фиксирует, как чудовищная гравитация размалывает, сминает остатки субъективного восприятия. Внимание съезжает и растекается. Вербализуемых слов нет, одни эмоции. Очень неприятные эмоции.

В связи с этим мне пришла в голову страшная, заставляющая шевелиться волосы, мысль: может быть, посмертие в недрах черной дыры не обязано быть таким мучительным? И горизонт событий просто навязчиво реплицирует последнее испытываемое человеком состояние? Что если оно оказывается сложным и рекурсивным, содержащим рефлексивную петлю само на себя? Дает ли это возможность иллюзорного воспроизведения всех эффектов свободы воли. Может ли быть так, что я тоже падаю в черную дыру – и все происходящее со мной после удара ногой в живот это бред сознания, бесконечно затягиваемого в недра сингулярности?

Или все-таки я действительно лечу в своей спасательной капсуле к Хэнитегги?

И если с субъективной точки зрения все одинаково вплоть до невозможности это проверить – существует ли хоть какая-то разница?

А. Безмолитвенный © 2013

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить