fearВиктор Михайлович вздрогнул и с трудом открыл глаза.

Голова страшно гудела, но боли в ней почему-то не чувствовалось. Зато все остальное болело неимоверно.

Оглянувшись, он осознал, что лежит на койке в больничной палате с белыми стенами. Возле ближайшей стены стоял невысокая тумбочка, чуть поодаль – какая-то трехъярусная каталка с медицинскими инструментами. На этом наполнение комнаты исчерпывалось.

О событиях, приведших его сюда, он не помнил вообще ничего. При попытке мысленно оглянуться хотя бы на день назад память расплывалась мутным пятном и выдавала сбой.

 

Не без покряхтываний поднявшись на ноги, он обнаружил, что палата не заперта – и можно преспокойно прошлепать в больничной пижаме и тапочках в коридор.

Коридор встретил его сидящей за стойкой пожилой медсестрой. После десятиминутного общения с ней ситуация несколько прояснилось. Оказалось, что все до неприличия банально: Виктор Михайлович потерял сознание на улице – по всей видимости, из-за давления, с которым у него всегда наблюдались проблемы – и был доставлен в больницу.

После обследования выяснилось, что инфарктом или инсультом в данном случае и не пахнет, особых органических повреждений также не выявлено, и через несколько дней уже можно выписываться.

Что Виктор Михайлович благополучно и сделал. Память о произошедшем так и не вернулась, зато, как показала практика, все социальные навыки были в полном порядке.

Он вернулся к своей работе режиссера и сценариста. Сериал, над которым он в последнее время работал, – «Крыша мира» – благополучно миновал этап утверждения у продюсера и вошел в стадию финальной доработки.  Виктор Михайлович с удовольствием окунулся в привычную для себя среду простраивания и овеществления воображаемых событий. Поскольку семьи, несмотря на характер работы, требующей предельного погружения в социальный материал, и почтенный возраст, у него не было, ничто существенно не мешало этому.

И все потихонечку вошло в накатанную колею. Дом, работа, съемки, корректировки. Работа, съемки, дом. С одним примечательным исключением. Каждую ночь Виктору Михайловичу стал сниться один и тот же сон.

В этом сне он неизменно осознавал себя стоящим на крыше родной девятиэтажки, в которой прожил всю жизнь. Но крыша эта почему-то покоилась одиноким островком посреди целого моря воды. Как будто квартал, в котором он родился и вырос, был однажды затоплен по чьему-то варварскому административному приказу. Набрав полные легкие воздуха, Виктор Михайлович раз за разом нырял в затопленный подъезд, проникая в него через люк на крыше – для того, чтобы попытаться добраться до своей квартиры на втором этаже.

Но воздух кончался уже где-то в районе пятого или четвертого – и Виктор Михайлович просыпался в холодном поту, отчаянно захлебываясь и ловя ртом несуществующих рыб.

Однако благодаря тому, что сон настигал его с невероятным постоянством, с каждым разом удавалось нырнуть все глубже. К сожалению, это «глубже» распространялось не на этаж и даже не на лестничный пролет, а максимум на ступеньку-две. И верным спутником этого углубления был неуклонно усиливающийся страх. И даже не просто страх – темный, поднимающийся откуда-то снизу, животный, экзистенциальный ужас, от которого застывала спина и бешено колотилось сердце.

После пробуждения Виктор Михайлович неизменно пребывал несколько минут в странном, полуоцепенелом состоянии, немного похожем на неожиданно всплывшее на поверхность сознания ощущение притупленной, застарелой зубной боли – а потом ощущал противоположный всему испытанному импульс вдохновения, и садился писать сценарий.

В целом это вполне устраивало Виктора Михайловича, немного тревожили только изменения, которые постепенно стали происходить во внутреннем мире и эстетических предпочтениях:  он почему-то полюбил читать вечерами тексты Мамлеева и смотреть отечественные мистические фильмы ужасов – причем, не старые, проверенные временем, а относительно новые, постсоветские. За неделю Виктор Михайлович добыл из разных источников и буквально залпом просмотрел «Пасеку», «901 километр», «Владение 18», «Загадку старого кладбища», «Прикосновение». И даже сравнительно редкий, по наитию выловленный откуда-то из недр StrongDC, фильм «Нечеловек» 2006 года.

Каждый из этих фильмов будил внутри что-то темное, полузабытое и немного жуткое. Но одновременно и пронзительно-ностальгическое, трогательное и родное – как выпавший из семейного фотоальбома черно-белый снимок полутемного зассанного подъезда, с которым по иронии судьбы связаны лучшие воспоминания детства.

Через несколько месяцев он неожиданно обнаружил, что его самочувствие сильно зависит от того, что именно он вплетает в сценарий. Как-то раз утром за завтраком, жуя помидор, Виктор Михайлович обратил внимание на то, что чувствует себя гораздо лучше, если пишет «правильные» вещи, приходящие из ощущений, выплывающих из памяти сумрачными отголосками недавно просмотренного сна. Если же под давлением требований продюсера или в силу других причин все-таки приходилось изменять тонкому, но властному ощущению «правильности», это сразу же сказывалось в худшую сторону на состояние его здоровья. Сам Виктор Михайлович склонялся к мысли, что это и есть пресловутая сила настоящего творчества – но испытывать такое на практике было как-то страшновато.

И чем глубже удавалось нырнуть во сне каждую ночь, тем сильнее проявлялись и разворачивались описанные эффекты, все более властно входя в дневную жизнь и постепенно начиная в общих чертах определять ее.

Однако характер приходящих образов и ощущений иногда ставил самого Виктора Михайловича в тупик и внушал определенные сомнения. Пытаясь осмыслить, что же за кино у него в результате получается, он с ужасом начал осознавать, что количество и направленность даваемых с экрана бессознательному зрителя внушений попахивает если уж и не революцией в отдельно взятой стране, то, как минимум, широким фронтом антиправительственных умонастроений. Учитывая, что курируемый им сериал «Крыша мира» шел в прайм-тайм по одному из федеральных каналов, было от чего прийти в волнение. Конечно, формально за согласование отвечал не он, а продюсер – задача же Виктора Михайловича всего лишь заключалась в том, чтобы написать сценарий и отправить его дальше по инстанциям – да проконсультировать или откорректировать иногда получавшийся в процессе съемок материал. Но неформально, конечно же, все понимали, что к чему – и определенной ответственности никто не отменял. Плюс к этому сам Виктор Михайлович совершенно искренне считал себя патриотом. Да и фильмы, которые он смотрел в последнее время, и книги, которые читал, – хотя и отдавали определенным вольнодумством, граничащим с чертовщиной, – определенно были «своими», русскими; и чертовщина их отличалась предельной насыщенностью глубоко национальными социо-культурными кодами, подделать или имитировать которые было, пожалуй, еще сложнее, чем произведения Достоевского или Толстого.

Оставалось думать только на сны – и Виктор Михайлович принялся углубленно делать это, анализируя мельчайшие подробности того, что же удалось увидеть или почувствовать при погружении на очередную ступеньку. Как ни странно, это привело к прогрессу в сновидениях – и теперь у него случались ночи, за которые удавалось продвинуться на две, а то и на три ступеньки. Однако скрупулезный анализ, подкрепленный чтением Фрейда, Юнга и даже сонника девицы Леннерман, ничего не дал, поскольку во сне Виктора Михайловича окружали все те же серо-зеленые стены подъезда, и бесконечные ступеньки – никаких новых образов не появлялось. Через некоторое время он плюнул на это неблагодарное занятие и продолжал погружаться уже безо всякого анализа.

А сценарий день ото дня стал получаться все более и более странный и причудливый. Удивляла также поразительная легкость, с которой он выходил из-под «пера» Виктора Михайловича каждое утро, и неизменно растущие рейтинги сериала. Еще удивительнее было то, что все написанное проходило утверждение у редактора и безоговорочно принималось продюсером. Более того, неожиданно ему подняли зарплату. Чувство личной ответственности за судьбу – уже даже не сериала, а практически нации – нарастало как снежный ком. Перед  Виктором Михайловичем во всей красе вырисовалась дилемма: продолжать выпускать сериал в том виде, как он возникал в его голове, и не иметь проблем со здоровьем, зато постоянно рефлексировать по морально-этическим соображениям, или похерить всю работу, сказавшись больным – и взять долговременный отпуск.

Однако поступить так мешало все то же чувство долга – ведь без него сериал мог быть снят совершенно неправильно. Интуиция подсказывала Виктору Михайловичу, что надо продолжать, несмотря ни на что. Не зная, что и думать, в процессе ожесточенного самокопания он принялся подозревать интуицию, которая прежде ни разу его не обманывала.

«Что если интуиция, которой я привык доверять, это лишь обобщение всего доступного мне опыта, а не дверь в трансцендентное?» – размышлял он, – «Что если в действительности то, что я вижу каждую ночь, является не светом в конце тоннеля, а всего лишь фонарем в темноте, отмечающим тупик?»

Ему стало еще страшнее засыпать вечером. Но, несмотря на это, во сне он регулярно видел те же образы и испытывал такие же ощущения, без каких-либо существенных изменений. Разве что скорость погружения увеличилась еще больше. И, проснувшись однажды поутру, он понял, что следующей ночью уже достигнет своей квартиры на втором этаже. Почему-то от этой мысли Виктору Михайловичу стало настолько страшно, что он даже не заметил, как написал очередную главу своей сценарной эпопеи.

Перечитав написанное, он нервно проходил несколько часов по комнате, одержимый размышлениями о том, кто, как и зачем внедряет такие мысли в его бессознательное. К вечеру Виктор Михайлович начал думать, что нашел ответ – по всей видимости кто-то (Виктор Михайлович склонялся к предположению, что это американцы) внедрил специальный блок в его психику во время пребывания в больнице, по причине которого теперь он ощущает как правильные именно те мысли и действия, которые ведут к их стратегической цели. Организм же выступает как регуляторно-надзирательная система, не позволяющая свернуть ни вправо, ни влево с намеченного неведомыми программистами маршрута.

Засыпал он с твердым намерением не видеть никаких снов – и вообще покончить со всем этим.

Однако, несмотря ни на что, сон предсказуемо продолжился, и в последнюю ночь у него, наконец, получилось достичь второго этажа. Виктор Михайлович взялся за ручку двери своей квартиры, повернул ее – и она распахнулась. Он медленно вплыл в квартиру. Там все было как в жизни: полутемная в подводных сумерках мебель стояла на своих местах, слегка колыхались под порывами воды шторы на окне и приглушенно урчал холодильник на кухне.

А в большой комнате происходило воплощение его первого сценария «Рассада», написанного во время институтской молодости в качестве дерзкого, отдающего постмодернизмом, дипломного проекта: неизвестные, совершенно обычные на вид люди, лиц которых не было видно, медленно рассаживались за столом, очевидно, готовясь к торжеству. А в трехлитровых банках, стоящих на столе, жила приготовленная для ужина рассада. Странное ощущение возникало от того, что все это происходило под водой, в сумрачных зеленовато-серых тонах. Настолько странное, что обычно нейтрально-корректный и сдержанный в своих снах Виктор Михайлович не смог удержаться и, открыв рот, громко пустил пузыри.

От этого люди за столом медленно повернули свои шеи – и в одном из серо-зеленых лиц он узнал себя. Шок и ужас от этого экзистенциального переживания был настолько силен, что Виктор Михайлович невероятно резко проснулся – но со страху не в обычную свою кровать, а во что-то совсем уж непредставимое и странное.

Он опять лежал в больничной палате, учащенно дыша. Голова страшно гудела, но боли в ней почему-то не чувствовалось. Зато все остальное болело неимоверно. Оглянувшись по сторонам, он заметил, что на этот раз подключен к аппарату жизнеобеспечения, по которому пробегали разряды энцефалограммы. В серой мгле его памяти, застилавшей раньше прошлое непроходимой стеной, неожиданно обнаружились прорехи, раздвинув которые, он вспомнил, что попал сюда в результате страшной аварии, упав в реку с моста на машине – и, по всей видимости, попав в кому. Поначалу в этой коме не было почти ничего, лишь потом смутных ощущений, однако затем этот поток стал более дифференцированным и упорядоченным. Через некоторое время Виктор Михайлович стал видеть визуальные образы, которые постепенно складывались в достаточно целостную картину сновидения. Еще через некоторое время он смог на короткое время сделать этот поток осознанным, взяв под контроль свои действия в потоке сна, однако затем снова провалился в беспамятство, из которого вновь последовал выход в сон. Затем ему удалось достичь еще одного осознанного сновидения, а потом еще одного. И еще. И вскоре вся его жизнь в коме превратилась в поток осознанного сновидения, выстроенного по модели сериала, прерывающегося на месте склейки эпизодов погружением во тьму бессознательности.

Попробовав подняться с кровати, Виктор Михайлович обнаружил, что ему это легко удалось. Радуясь тому, что память, наконец, вернулась, он устремился в халате и больничных тапочках в коридор, где и нашел пожилую медсестру…

После обследования выяснилось, что особых органических повреждений у него, к счастью, не выявлено, и через несколько дней уже можно выписываться. Что Виктор Михайлович благополучно и сделал.

И все потихонечку стало входить в накатанную колею. Дом, работа, съемки, работа, дом…

А. С. Безмолитвенный © 2016

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить