В этот раз Артур возвращался с виза-рана один. Соседями по микроавтобусу были пожилые французы, парочка итальянцев и невесть зачем отправившиеся в это путешествие тайцы. Русскоязычные, вопреки ожиданию, отсутствовали. Совсем. В действительности он был рад этой возможности побыть одному и поэтому с какой-то неуместной радостью смотрел в окно на склоняющиеся под дождем пальмовые деревья и флегматично мокнущих вдоль дорог буйволов. «Печальные тропики» – подумалось ему, – «Прямо-таки несбывшаяся мечта Леви-Стросса».

Почти вся дорога от Джорджтауна до Самуи должна была пройти на этом месте в автобусе, только возле самого острова предстояло пересесть на паром. Артура это вполне устраивало.

Традиционная для водителей виза-басов этого региона «гонка на маршрутках» приближалась к границе Малайзии, а внутри, вторя бурному заоконному дождевому потоку, текли мысли, собирая и вычищая все недодуманные, застарелые и кажущиеся навечно застывшими ментальные окаменелости.

«Когда я смотрю на этот участок леса за окном, восприятие всего, что видят глаза, конечно же, недоступно мне напрямую: седиментация сенсорных модальностей результируется сначала в рамках определенного состояния – как файл в зип-архиве. В этом обновляемым каждым мгновением архиве есть визуальная, аудиальная и кинестетическая части, причем кинестетическая включает в себя целую кучу составляющих: олфакторную, густаторную, висцеральную, вестибулярную и т.д. и т.п. Но и это «состоянчески-эмоционально» заархивированное состояние еще не конец пути – на монитор сознания выводится чаще всего не оно, а его разбиение на части, объекты, задаваемое и реализуемое по модели языка. Этому предшествует седиментация состояний, осуществляемая, в свою очередь, в понятиях – уже в рамках третьей бутылки. Понятие основано на конвенциональном языке и поэтому, сохраняя для меня возможность вернуться к содержанию мысли еще раз и даже передать его другим, при этом неизбежно огрубляет смысл. В результате, когда я думаю с помощью дискурсивных мыслей, я, конечно же, имею дело не с реальностью, а с пикселизованным и редуцированным средствами языка структурным наброском. Произвожу процедуру расчленения мира в своем сознании, воспринимая его как набор достаточно четко отделенных друг от друга предметов, каждый из которых может быть описан определенным словом или выражением. Это помогает решать некоторые практические вопросы, например, по покупке билетов или прокладке трубопровода, но с трудом применимо к деятельности по трансформации внутренних структур самого сознания. Именно в этом причина проблем, возникающих при попытке наладить работающую схему самоизменений с помощью мыслей.

С другой стороны, каковы альтернативы? Если привязывать всю цепочку дальнейших трансформаций не к сознательному намерению, выражаемому мыслью, то к чему? К эмоциям? Перцепциям? Состояниям? Есть ли иной способ осуществления направленных и устойчивых сознательных изменений? Ведь определяю цель и удерживаю внимание на ее достижении я с помощью структур третьей бутылки – т.е. с помощью языка. Или нет?

Может быть, принципиальна именно разница между третьей бутылкой и структурами языка, на основе которых она была создана? И следует тщательно эти вещи развести? Соответственно, один из самых значимых вопросов – как именно смысл седиментируется и сохраняется в ментальных конструкциях, призванных отражать то, что я воспринимаю?

Ведь в правильно построенном процессе медитации важно иметь дело с самой внутренней реальностью, а не с иллюзорными и редуцированными ее отображениями. Одно дело – реальные состояния, а другое – словесное описание этих состояний. Значит, если я захочу описать то, что происходит со мной сейчас, в одной длинной и точной мысли, эта мысль должна быть с очевидностью недискурсивной. Но при этом – сознательной, наделенной отчетливо удерживаемым смыслом. Ведь необходимой тонкостью, простроенной системой навигации и способностью сохранять содержание для последующего возвращения к нему обладает только семантический контур. На одних сенсорных стимулах и эмоциях ничего стабильного не построить. Итак, третья бутылка должна быть семантической, но не языковой, не дискурсивной.

Это возможно? Наверное, да. Но для этого нужно вычистить все приносимые с языком отклонения и проблемы. А значит, надо последовательно, шаг за шагом, проанализировать, как я до текущего, внутриязыкового, положения вещей докатился? Что было стартом в детстве и по какой траектории дальше я эволюционировал?»

Артур надолго задумался, и ему предстала метафора из недавнего путешествия на Симиланы. Из-за накладок их экскурсия задержалась до темноты, в результате поднялся ветер и тучи начали сгущаться, предвещая грозу. Спидбот мчался к берегу со скоростью 90 км\ч по стиральной доске предштормового моря, уходя от бури. Передняя часть поднималась на больших волнах метра на три, внезапно и резко падая после этого – с тем, чтобы с грохотом удариться о поверхность. Все, сидевшие на носу, быстро повылетали со своих мест возле бортика – и потихоньку, один за другим, начали скатываться под крышу, ближе к задней части, где почти не подбрасывало и толчки были не так ощутимы. Один из туристов так и не успел этого сделать – и при очередном, особенно сильном, ударе неудачно упал и повредил себе позвоночник. Нелепо подергиваясь, он извивался в узком пространстве коридора между носом и рубкой, пытаясь перевернуться. Почему-то это происходило в абсолютном молчании, отчего вся картина выглядела вдвойне сюрреалистично.

«При контакте с жизнью тебя бьёт о волны реальности, как будто ты сидишь на носу спидбота своего тела. Первый же удар – рождение – выбивает сразу все виртуальное совершенство тонко настроенной системы ориентации в мире. Смещает ее внутренние позвонки, заставляя тебя на 90% потерять изначальную безупречность. И затем вся жизнь проходит в попытках хотя бы частично вернуть ее или хоть как-то компенсировать. Можно сказать, что только просветленный способен на это – он собран так, что для него любые волны жизни и вызываемые ими удары предстают источниками захватывающей радости и окрыления, а не переживаний, страхов и опасений.

А язык – это экзоскелет для травмированных жизнью детей, позволяющий им хотя бы немного адаптироваться и начинать как-то передвигаться, собирая по частям то, что осталось. На определенном этапе он необходим, но это далеко не вершина. Языковым мышлением исчерпываться все не должно…»

За окном промелькнуло стадо слонов, ведомых погонщиком в укрытие – видимо, под навес, чтобы защититься от дождя. Ход мыслей на несколько секунд сбавил темп, забуксовал, но, сделав несколько холостых проворотов, возобновился:

«Итак, проблема осознания в том, что дискурсивное мышление, реализованное с опорой на экзоскелет языка, принципиально неполноценно. Смысл естественным, природным образом не седиментируется и четвертая бутылка не выстраивается, застревая в нерабочей фазе потому, что третья попросту не завершена. Несовершенна. Фрагментарна. Представляет собой грубую склейку, на которую даже нельзя нормально опереться – она сразу идет трещинами и раскалывается на части.»

Как ни странно, данное размышление заставило Артура удовлетворенно улыбнуться – хотя ничего утешительного, в общем-то, в себе не содержало. Микроавтобус как раз подъезжал к границе с Тайландом, и надо было выходить для того, чтобы отыграть все ритуалы погран. контроля.

Первым вернувшись обратно в салон, Артур, не успевший даже промокнуть, отработанным движением сунул паспорт в карман и вновь уткнулся взглядом в окно, продолжая размышление:

«Итак, поскольку даже третья бутылка всего лишь иллюзорно подконтрольна мне, не говоря о двух других, для дальнейшего продвижения в медитации придется расширять зону своего понимания и восприятия тонких аспектов устройства внутренней реальности, постепенно осваивая недискурсивное, но семантически согласованное мышление, которое и будет являться основой для «моей» – а не общеязыковой – сборки третьей бутылки. Медленный, поэтапный процесс отвоевывания посредством личностного осознания каждого фрагмента описания мира у языка и будет продвижением на пути к просветлению. Как же этого достичь?

Если возвращаться к логике естественного развития, в противовес случающейся с каждым чрезмерно ранней инъекции языком, то в целом она базируется на том, что каждый следующий уровень возникает посредством седиментации предыдущего. Значит, надо исследовать, как происходит седиментация нижних уровней и понять, что отличает ее от похожего процесса, происходящего на уровне семантическом, при переходе к языковому описанию.

А выглядит этот процесс достаточно просто: определенное соотношение сенсорных модальностей дает возможность собрать «эмоциональную» бутылку состояний. Определенное соотношение «эмоционально-состоянческих» qualia – семантическую. Каким законам, каким принципам подчиняется первая седиментация и не подчиняется вторая?

Целостность. Взаимосогласованность. Когерентность. Вот что дает ощущение реальности, взаимосвязи, которые и определяют восприятие того, что я вижу и слышу, как «настоящего мира». Слова же из тезауруса экзоскелетной семантики произвольным образом выбраны для отображения объектов, они явно не реальны и не когеренты реальному. Ни в каком смысле. Однако с этим и так все достаточно очевидно. Вопрос, возникающий относительно третьей бутылки, глубже: выбран ли произвольным образом сам принцип выделения объектов из перцептивно-эмоционального месива, поставляемого органами восприятия реальности? Объектов, которые затем будут поименованы? И здесь уже ответ может быть разным: кое-что да, кое-что нет. В целом, естественный язык достаточно неплохо справляется с расчленением и последующей сборкой мира, как состоящего из внешних по отношению ко мне предметов. Предметов, на которые можно показать пальцем. Все материальное в целом хорошо описано и сшивается в пространстве слов практически без ощутимых швов – если только речь не идет о чем-то текучем или невидимом, наподобие температуры, влажности или турбулентности. А вот о попытках приложения языка к «субъективному» и «внутреннему» такого сказать нельзя. Здесь описание явно неадекватно описываемому. В результате в картине мира людей образуется дыра, «белое пятно», заполняющее собой непонятные области в сознании: своем собственном и окружающих. Такой, заполненный белыми пятнами, взгляд на реальность мы и обнаруживаем «на переднем крае науки» – помнится, бихевиоризм называл это принципом «черного ящика» и ограничивался констатацией невозможности заглянуть внутрь.

Хорошо. Может ли семантическое мышление быть таким же целостным, как «естественно-перцептивное»? Да. Например, когда механик представляет себе, что именно подкрутить и приварить в ходовой части для того, чтобы машина поехала, или когда музыкант, читая партитуру, представляет себе, как будет играть отдельные ее пассажи. Такого рода мышление в структурной части согласуется с реальностью, поэтому и оказывается продуктивным. Интересно также и то, что ни механик, ни музыкант в большинстве случаев не способны выразить в словах, как именно они в этот момент думали. Почему? Потому что в естественном языке слов для этого банально не хватает. Хотя их мышление безусловно реализуется третьей бутылкой, это не «эмоционально-состоянческие прикидки».

Значит, гипотетическая четвертая бутылка, позволяющая управлять процессами изменения паттернов третьей, предполагает такое же несомненное, точное, но «бессловесное» структурное знание того, как именно устроена своя собственная внутренняя реальность. Из каких паттернов, потоков и систем она состоит. И именно тогда, когда знание это подтверждается на практике с помощью обратной связи от мира, четвертая бутылка и начинает «работать». То есть проблема осознанного и целенаправленного самоизменения в целом состоит в том, что человек, неспособный на него, пока не достиг уровня опытного механика в структурном описании того, как именно у него все устроено внутри. Для него эта область, как и для бихевиориста, представляет собой «черный ящик», размытое пятно на ментальной карте описания мира.

Получается, что существует некий критический порог семантической детализации при описании внутренней реальности – которого необходимо достичь, чтобы вся эта конструкция была практически применимой. Для того, чтобы по-настоящему встроиться и стать жизнеспособной, новая бутылка должна достичь определенной согласованности и полноты, подобно завершенной машине. Быть собранной и даже эстетичной, как хорошо работающее устройство. Одно дело – беспомощная мечта о полете, другое – стоящий на твоей площадке и полностью заправленный вертолет, готовый к старту. 

Именно после обретения такой целостности развиваемого «психического органа» можно говорить о том, что он действительно «встроился», что человек «опирается» на него в повседневных практических действиях: моя посуду, общаясь с друзьями, заваривая чай. Только тогда седиментация этого глобального паттерна окончательно завершилась – и можно с уверенностью говорить о том, что он вошел в жизнь. Собственно, в этом и заключается пресловутый секрет «силы воли» и «саморегуляции».

Все это здорово, но человек начинает свой путь не с такого привилегированного состояния, а с частичных и кургузых попыток описания внутреннего мира средствами естественного языка. В чем конкретно заключаются его ограничения – например, для воспринимаемых в медитации феноменов:

·         Временность. То, что я воспринимаю, когда рефлексирую, постоянно меняется. Описание же тяготеет к тому, чтобы фиксировать навечно в монолите слова пластичную реальность. Кроме того, проблемой является также и скорость описания – чаще всего она на порядок ниже скорости описываемых процессов.

·         Скетчевость. Из-за предшествующего механизма седиментации в мысли может содержаться только весьма приблизительный набросок того, что она силится описать. Соответственно, уровень детализации может быть – а чаще всего и бывает – недостаточным для достижения критического порога эффективных внутренних изменений.

·         Символическая природа языка. Будучи символом, слово постоянно отсылает к чему-то, проистекающему от другого – человека, который его придумал. К его неизвестному во всех деталях внутреннему опыту. К чему-то, чего я не знаю и в большинстве случаев даже не смогу узнать в принципе. Более того, символ в естественном языке, как правило, гипостазируется, образует свою собственную виртуальную реальность филологии или семиотики, которая, конечно же, имеет крайне проблематичный онтологический статус.

Постоянно длящаяся фоновая мысль о структуре своей Бутылки, необходимая для успешного самоизменения, просто невозможна, если успешно не преодолеть эти три ограничения. Значит, «индивидуальный язык», основа для «правильной» феномеологической семантики, должен обходиться без них.

А зачем вообще нужен язык? Что он дает возможность достигать позитивного? Почему вообще не отказаться от него на внутреннем плане? Помимо функции сохранения текучего смысла в застывшем понятии, к которому можно затем неоднократно возвращаться, язык дает возможность собирать существенные в определенном аспекте параметры и структуры, седиментируя их в одном слове. В результате «экономится мышление» – человек, пользуясь языком как экзоскелетом, мыслит быстро, оперируя множеством целостных зип-архивов, избавляясь от необходимости «разворачивать» и воспринимать содержание каждого из них. При этом, конечно, теряется детализация – спутником такого типа мышления является неизбежная неточность, схематичность, поверхностность – но выигрывается скорость.

Следовательно, «индивидуальный язык» должен быть способен учитывать эту приблизительность и рефлексивно менять уровень детализации смысла. «Сворачивать» и «разворачивать» зип-архивы, доходящие при подробном «прочтении» до уровня базовых перцепций.

А как формируются эти зип-архивы? Они формируются при «понимании». Понимая, я седиментирую множество бывших до этого разнородными перцепций и ощущений в один архив смысла, который маркирую определенным словом. Более того, та же операция производится и при понимании в более «масштабном» смысле: оно предстает актом сборки зип-архивов разных регионов описания мира в один большой архив. Тем самым в рамках семантической бутылки срастаются участки картины мира, постепенно стремясь к полному описанию. Каждый инсайт, каждый акт действительного понимания, сопровождающийся ощущением «А! Вот оно как!» представляет собой подобную склейку – разного уровня масштабности.

Однако в реальности можно наблюдать, что эта работа всегда далека от завершения. Любая картина мира полна дыр и «белых пятен». Как же так получается, что самое большое белое пятно описания мира человеческим сознанием соответствует центральному элементу в нем – самому себе?»

Артур перевел взгляд и посмотрел на своих попутчиков. Кто-то очевидно скучал, глядя в окно, кто-то закрыв глаза, делал вид, что спит в наушниках. Парочка пожилых итальянцев не спеша, без особого энтузиазма о чем-то переговаривалась друг с другом.

«А получается это достаточно просто: это общество посредством языка и постоянного, обязательного вовлечения в социальные практики формирует людей такими, чтобы они были способны получать удовольствие особого рода и особым способом – от вещей, которые социально воспроизводимы и могут быть даны как вознаграждение или отняты. Например, от берега моря, звезд и шума кроны деревьев – нет. А от повышения, получения зарплаты и демонстрации материальных признаков своего высокого статуса окружающим – да. В результате у людей просто не седиментируются за жизнь те структуры, которые могли бы позволить начать работу по преобразованию. Почему? Потому что удовольствия у подавляющего большинства людей их построение не вызывает. Вместо них седиментируются совсем другие – социально значимые. Те, которые вызывают немедленное удовольствие. В результате, можно сказать, что человек просто не формирует у себя необходимых «психических органов» из-за отсутствия того, что Кастанедой именовалось «жаждой абстрактного». Если этого не происходит в детстве, когда паттерны пластичны, не происходит в юности, когда есть еще какой-то неизрасходованный ресурс гибкости картины мира, – этого точно не случится в преклонном возрасте, когда все паттерны уже окаменели и практически не модифицируются вообще. Хотя именно в зрелом и преклонном возрасте модель получения удовольствия, навязанная социумом, исчерпывает себя – и уже почти невозможно выжать из нее ни капельки наслаждения. Вроде бы это должно подталкивать к поиску чего-то другого – но… ресурс изменений уже на нуле. Так большая часть людей попадает в ловушку. Жизненный тупик, из которого нет выхода.

Ведь построение такой массивной конструкции, как «индивидуальным язык описания внутренней реальности» занимает необычайно много времени. Это равносильно проекту создания полноценной летающей машины – без чертежей и готовых зап. частей. Проекту «для героев». Поэтому очень важно, сумел ли человек «собраться» до зрелого возраста (знаменующего собой, как правило, тотальную седиментацию всей Бутылки) в такую структуру, которая хотя бы потенциально способна перестраивать сама себя. Или – как чаще всего и случается – нет. Тогда у него банально нет шансов.

Итак, из этого вытекает важный фактор, определяющий такую Бутылку – возможность получения удовольствия от создания «индивидуального языка» и целостности сборки своей собственной когерентной картины мира, не основанный на конвенциональном языке. Именно от этих «абстрактных» вещей. От творчества и самоизменения. Не от еды или зарплаты.

К сожалению, в Большом Социуме почти все построено так, чтобы этого никогда не произошло.

Поэтому так важно жить в «своем» микросообществе, ориентированном на достижение именно такого состояния Бутылки, которое по-настоящему необходимо и интересно – ведь впереди поджидает смерть… Сообществе, которое образуют люди, понимающие ценность созерцания звезд, вдыхания ароматов моря, творчества и вдумчивого самонаблюдения. Люди, которым достаточно объяснить что-то словами, чтобы они действительно постарались понять изложенную идею и проверить ее в своей внутренней практике.

А если его, этого микросообщества, нет? Тогда надо его создавать», – эта самоочевидная мысль вызвала у Артура улыбку. Один из французов, соседей по микроавтобусу, внезапно резко повысил голос, и, очевидно, разругавшись со своим компаньоном, демонстративно скрестил руки на груди и возмущенно отвернулся к окну, продолжая что-то бормотать себе под нос.

«В зрелом возрасте, пожалуй, только измененные состояния сознания позволяют человеку осуществить хоть какое-то действительное, пусть и небольшое, изменение. Это происходит из-за "смещенного" ресурса удовольствия. В обычном состоянии такое возможно только на невероятном, избыточном наслаждении и радости. Но ограничения тела и картины мира мешают, как в детстве, достигать таких вершин. Ограничителем обычно выступает боль и связанные с ней негативные эмоции, которые уже, в свою очередь, формируют целый куст неэффективных паттернов принятия решений. Измененные же состояния позволяют получать прибавочное наслаждение в условиях, которые раньше маркировались только болью, тупостью, гневом, страхом или отвращением от неверно сросшихся структур ума. 

Но конечно же – и это не выход, если у человека начисто атрофирована «жажда абстрактного». При расширении сенсорных каналов, позволяющем протропить тонкую дорожку дополнительного наслаждения можно повести себя по-разному: например, просто замкнуться и не пускать вновь образовавшуюся часть потока, вытесняя ее, игнорируя, не обрабатывая семантическим контуром. Можно – просто раствориться в этом широком потоке и утечь с ним, придя в себя через некоторое время без каких-либо существенных изменений. А можно – можно совершить то, что и является целью. Начать по-другому собирать семантику, пользуясь временно расширившимся сенсорным потоком. Произвести такую операцию, в результате которой появится возможность по-другому схватить мысли, по-другому седиментировать их. Пользоваться для их сплавления в нечто большее не банальной рутиной обычного языка, а другим – «своим», индивидуальным – паттерном. Этот паттерн и называется в народе интуицией. А то, что получается в результате такого рода интуиции, называется творчеством.

Результатом этого творчества должно стать более целостное описание части мира, которая до этого была просто привычно игнорируемым «белым пятном» – и как следствие: новое понимание.

Инсайт. То самое «Ага!», которое сопровождается радостью и означает, что сборка еще одного фрагмента произошла.

Именно попадание в зазор между седиментированным смыслом слов и невыраженным, невоплощенным во что-то объектно-языковое ощущением, восприятием и обеспечивает нахождение в узком потоке творчества. Ощущением глубины неба, широты моря, тонкого и невыразимо прекрасного аромата теплого тропического дождя.

Ради этого стоит отправиться во внутренне путешествие на поиски своего Внутреннего Юга.

Ведь мы все такие ужасные домоседы, сидим в своей внутренней Зиме, холоде и ужасающе-привычном дискомфорте – и боимся нос высунуть за порог. Опасаясь, что будет еще хуже. Ведь при первых шагах действительно холоднее…

Поэтому так необычайно значим момент встречи с человеком, который возьмёт нас за руку, оденет теплую куртку и выведет наружу. С Учителем. К сожалению, в большинстве случаев она так никогда и не происходит. 

 

Поэтому и приходится становиться Внутренним Путешественником самому. 

© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить