Буквально через несколько дней после восхождения случилось кое-что непредвиденное: туроператор, у которого работал Артур, перестал существовать. Как раз подходил к концу срок его рабочей визы, и все еще оставался шанс успеть продлить ее в консульстве Таиланда в Пенанге – шанс, которым грех было не воспользоваться. К счастью, с визой все получилось... Соседями по микроавтобусу, в котором Артур возвращался из Малайзии, оказались пожилые французы, парочка итальянцев и невесть зачем отправившийся в это путешествие одинокий таец. Русскоязычные, вопреки ожиданию, в салоне отсутствовали. Совсем. В действительности он был рад этой возможности побыть наедине со своими мыслями, и поэтому с какой-то трогательной, слегка неуместной радостью смотрел в окно на склоняющиеся под дождем пальмовые листья и флегматично мокнущих вдоль дорог буйволов. «Печальные тропики», – подумалось ему. – «Прямо-таки воплощенный фантазм Леви-Стросса».

Почти вся дорога от Джорджтауна до Пхукета должна была пройти на этом месте в автобусе. Артура такое положение вещей вполне устраивало.

Традиционная для этого региона «гонка на маршрутках» приближалась к границе Таиланда, а внутри, вторя заоконному дождевому потоку, текли мысли, вычищая всё недодуманное, застарелое, забившееся в ментальные зазоры.

Когда я смотрю на этот участок леса за окном, восприятие всего, что фиксирует сетчатка глаза, конечно же, недоступно мне напрямую: и дело даже не в том, что я вижу сразу целостные объекты, а не набор цветовых пятен, из которых они состоят – воспринимаемые в это мгновение перцепции сливаются в определенном состоянии – как в зип-архиве. Их попросту слишком много и меняются они слишком быстро для того, чтобы я мог параллельно галлопирующему восприятию выделить и отметить вниманием каждый. Вот и приходится воспринимать их как единое целое – просто, чтобы успевать ориентироваться в ситуации. Можно назвать этот целостный «сенсорно-эмоциональный» конгломерат "фантазмом", значительно отступая от лакановской интерпретации этого понятия. Но и фантазм это еще не конец пути – на экран сознания выводится чаще всего не он, а его "карта", структурный каркас, создаваемый по лекалам языка. Это происходит в результате артикуляции фантазматической целостности, ее семантизации, разбиения на отдельные "глоссы", осуществляемой по сетке категорий. Получаемый таким образом концепт – совокупность понятий, складывающихся в дискурсивное описание ситуации, – основан на кодах конвенционального языка и поэтому, сохраняя для меня возможность вернуться к схеме воспринятого еще раз и даже передать ее другим, при этом неизбежно огрубляет и "пикселизирует" живой перцептивный опыт. В результате, когда я сейчас пытаюсь выстроить это рассуждение посредством дискурсивных мыслей, я, конечно же, фиксирую в нем не действительную феноменологическую реальность своего восприятия, а некий грубый, созданный средствами языка структурный набросок. Произвожу процедуру расчленения целостного опыта, воспринимая его как набор достаточно четко отделенных друг от друга объектов, каждый из которых может быть описан определенным словом или выражением. Это помогает решать некоторые практические вопросы, например, при покупке билетов или заказе еды, но становится бесполезным или даже мешает в случае попыток серьезной медитативной практики по честному рефлексивному наблюдению работы структур сознания.

С другой стороны, каковы альтернативы? Привязывать всю цепочку дальнейших актов не к семантике, выражаемой в мысли, а к чему-то другому? К эмоциям? Перцепциям? Но без внутреннего языка, специально созданного когда-то как операционная оболочка, позволяющая более-менее произвольным образом перемещать луч направленного внимания, смогу ли я удержать сам акт рефлексии и направить его на нужные проявления ума? Есть ли иной способ обеспечения того, что обычно называется "произвольностью"? 

За окном мелькнул резной контур традиционного для этой части Таиланда тхеравадинского храма, и размышление Артура, несколько подзавязшее в трясине неконцептуализируемого фантазма, изменило направление и двинулось вбок:

Может быть, в акте рефлексии имеет смысл обратить внимание на различие между смыслом и структурами языка, в которых он воплощается? Детализировать эту дистинкцию и тщательно их развести? Соответственно, один из самых значимых вопросов – как именно сохранить по возможности точный смысл, способный запечатлеть и сохранить то, что я в действительности воспринимаю?

Ведь в процессе медитации важно иметь дело с самой внутренней реальностью, а не с иллюзорными и редуцированными ее отображениями. Значит, если я захочу отразить то, что происходит со мной сейчас, с помощью одной длинной и точной мысли, эта мысль должна быть с очевидностью недискурсивной. Но при этом – наделенной отчетливым, сохраняющимся смыслом. Чтобы обеспечивать возможность для последующего возвращения к нему. На одних перцептах и эмоциях ничего столь стабильного и подконтрольного не построить. 

Возможно ли такое в принципе? Наверное, да. Но для этого мысль должна стать бесконечной, постоянно идущей параллельно опыту. Значит нужно вычистить все мешающие этому языком затруднения, связанные, в основном, с языком. И создать другую систему архивации смысла. Своеобразный "индивидуальный язык", позволяющий отказаться от сомнительного посредничества подпорок естественного языка при разворачивании мысли. Но как это сделать? Один из способов – последовательно, шаг за шагом, проанализировать, как я до текущего положения вещей докатился? Что было стартом в детстве, и по какой траектории дальше эволюционировал синтаксис моего сознания?

Артур надолго задумался, и, в очередной раз изменив направление, углубившаяся в воспоминания мысль подбросила ему яркий фантазматический образ:

Едва начавшись, жизнь безжалостно колошматит спидбот твоего тела о жесткие волны реальности. Первый же удар – рождение – вдребезги разбивает всю твою виртуальную целостность, смещает внутренние позвонки восприятия, разбивая надежду на безупречность. И затем вся жизнь проходит в попытках вернуть хотя бы отблеск былой гармонии и целостности. Однако собраться не так просто – ведь проблема в том, что ты уже некоторым образом собран. Но с неизбежностью неправильно, ведь сборка происходила в судорожном, безумном надрыве. Поэтому сначала надо разобраться, а затем собраться заново, по другим лекалам – и все это не покидая палубы спидбота, бешено вспарывающего волны штормового моря жизни. Только просветленный способен на эту отчаянную и невероятную экзистенциальную эквилибристику – собраться на полном ходу так удачно, чтобы любые волны стали источниками захватывающей радости и окрыления, а не ужаса, надрыва и отчаяния.

А обычный язык – это экзоскелет для травмированных жизнью детей, позволяющий им хотя бы немного адаптироваться после удара и начинать как-то передвигаться, собирая себя в кучку. На определенном этапе он необходим, но в дальнейшем именно его жесткий каркас мешает пересобираться...

За окном пронеслось стадо слонов, направляемых погонщиком-махаутом, – очевидно, под навес, чтобы защититься от дождя. Ход мыслей на несколько секунд сбавил темп, забуксовал, но, сделав несколько холостых оборотов, возобновился:

Итак, проблема обыденного сознания в том, что дискурсивное мышление, реализованное с опорой на экзоскелет языка, принципиально неполноценно. Полноценная рефлексия, способная запечатлеть реальную картину происходящего в психике, не выстраивается, застревая в беспомощной полурабочей фазе. Образ себя, выстроенный с ее помощью, неизбежно неполон, фрагментарен. Представляет собой жупел, бесполезную и грубую поделку, пригодную только для того, чтобы отвращать от попыток действительно честного самоописания.

Как ни странно, Артур удовлетворенно улыбнулся – хотя данное размышление ничего утешительного в себе, в общем-то, не содержало. Микроавтобус как раз подъезжал к границе с Таиландом, и надо было выходить для того, чтобы отыграть все ритуалы погран. контроля...

Первым вернувшись обратно в салон, Артур, не успевший даже промокнуть, отработанным движением сунул паспорт в карман брюк-карго и вновь уткнулся взглядом в окно, продолжая размышление:

Итак, поскольку семантика мыслей лишь иллюзорно подконтрольна мне, для дальнейшего продвижения придется улучшать и детализировать стратегию восприятия тонких аспектов устройства своей внутренней реальности, постепенно осваивая недискурсивное, но синтаксически согласованное самоописание, которое и будет являться основой для более удачной сборки индивидуального языка. Медленный, поэтапный процесс отвоевывания посредством ежесекундного осознавания каждого фрагмента описания мира у глубоко въевшихся категорий естественного языка... 

Хорошо. Может ли синтаксис, на основе которого выстраивается новый язык, быть таким же целостным, как «естественно-перцептивное» восприятие? Учитывая, что перцептивный пласт дан мне уже разделенным на отдельные объекты, наверное, может – например, в тех случаях, когда режиссер продумывает "сильную" последовательность сцен, которая должна произвести определенное впечатление на зрителя, или когда музыкант, читая партитуру, представляет себе, как будет играть отдельные пассажи. Такого рода мышление обычно принято называть творческим. Интересно также и то, что ни режиссер, ни музыкант в большинстве случаев не способны выразить в словах, как именно они в этот момент думали. Почему? Потому что в естественном языке слов для этого банально не хватает. Хотя их мышление безусловно реализуется синтаксически, далеко выходя за пределы «эмоционально-состоянческих прикидок». Соответственно, необходимо реализовать именно то, что не получается у них – схватить в рефлексии сам процесс творчества.

Значит желанная рефлексивная сборка предполагает такое же несомненное, точное, но «бессловесное» созерцание разворачивающейся в этот момент внутренней реальности...

Получается, что существует некий критический порог детализации рефлексивного самонаблюдения, которого необходимо достичь, чтобы этот индивидуальный язык "собрался", достиг согласованности и полноты, позволяющей встроить его в повседневную практику. Одно дело – трогательная мечта о полете, другое – стоящий на твоей площадке и полностью заправленный вертолет, готовый к старту.

Всё это прекрасно, но я вынужден начинать не с такого привилегированного состояния, а с частичной и кургузой сборки по лекалам естественного языка. Именно с его помощью мне придется осуществлять все дальнейшие изменения. Поэтому важно понять, в чем конкретно заключаются его ограничения – что именно мне предстоит перестраивать?

Артур на некоторое время задумался, неподвижно глядя в окно. Затем, наблюдая за тем, как постепенно удаляются здания погран. заставы и начинают мелькать тайские домики духов, продолжил цепочку размышлений:

Во-первых, временность. То, что я воспринимаю, когда занимаюсь самонаблюдением, постоянно меняется. Описание же тяготеет к тому, чтобы фиксировать навечно в монолите слова пластичную внутреннюю реальность. Кроме того, проблемой является также и скорость описания – чаще всего она на порядок ниже скорости описываемого.

Во-вторых, скетчевость. Из-за встроенного в естественный язык механизма расчленения воспринимаемого в дискурсивной мысли может содержаться только весьма приблизительный набросок того, что она силится описать. Соответственно, уровень детализации такого наброска может быть – а чаще всего и реально оказывается – недостаточным для эффективной навигации.

И наконец, собственно синтаксичность, знаковая, символическая природа языка. Будучи символом – да еще и позаимствованным, не изобретенным самостоятельно – слово постоянно отсылает к другому – тому, кто его придумал и ввел в дискурс. А значит, к его неизвестному мне внутреннему опыту. К чему-то, чего я не знаю и не смогу узнать в принципе. Более того, символ в естественном языке, гипостазируется, образует свою собственную виртуальную реальность, которая, конечно же, имеет крайне проблематичный онтологический статус.

Постоянно длящаяся фоновая мысль о структуре своего сознания, необходимая для успешного самоизменения, просто невозможна, если не преодолеть эти три ограничения. Значит, «индивидуальный язык» должен обходиться без них. Однако это предполагает невероятную нагрузку на сознание, которое должно стать гораздо более "глубоким", чтобы его "потянуть". Естественный язык дает возможность "экономить мышление", собирать существенные в определенном аспекте параметры и структуры, архивируя их в одном слове, что избавляет от необходимости «разворачивать» и воспринимать каждый из них. «Индивидуальный язык» не предназначен для "экономии", скорее наоборот. 

И существовать он может только в зазоре между сформулированным, фиксированным смыслом и невыраженным, невоплощенным еще ни в какую конкретную семантику фантазматическим переживанием... То есть в потоке постоянного, непрекращающегося творчества. Рефлексивного творчества по созданию новых аспектов восприятия мира сознанием. Сознанием, пропитанного ощущением вязкости дождливого серого неба, отстраненности осознающей это мысли, тонкого и невыразимо прекрасного аромата теплого тропического дождя...

 

© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

 

You have no rights to post comments