На борту парома, идущего с острова на материк, было, как всегда, немноголюдно и прохладно. Небольшие волны почти не ощущались, создавая лишь легкое умиротворяющее покачивание. Артур с Таней проделывали это путешествие каждые три месяца в рамках неизбывного виза-рана, поэтому привычно расположились у окна на правой стороне, откуда, как они знали, открывался живописный вид на островки архипелага Анг Тонг.

– Хорошо, – устроившись в кресле, продолжила разговор Таня. – Основные положения бутылочной теории сознания в целом понятны. Теперь хотелось бы двинуться дальше – и разобраться с тем, как именно каждый человек выстраивает себе Бутылку такой причудливой формы. Ведь твоя теория позволяет дать ответ на этот вопрос?

– Еще как, – улыбнулся Артур. – И ответ этот состоит из одного слова – параллакс. К счастью, с тем, что это такое, ты уже знакома. – Таня кивнула. – Так вот. Если посмотреть на стадии развития ребенка, окажется, что все они – стадии последовательно осуществляемого параллакса.

– Отлично. А ты можешь развернуть это подробнее? Пройтись по каждой из этих стадий?

– Конечно. Начнем с начала. Во-первых, уже до рождения и сразу после него ребенку необходимо решить чрезвычайно важную жизненную задачу – сформировать структуру восприятия. Ведь окружающий мир буквально атакует младенца через все сенсорные каналы: глаза, уши, нос, поверхность кожи. И поначалу предстает в виде размытых пятен, неопределенных звуков и ощущений. В течение нескольких первых месяцев младенцу предстоит перейти от такого аморфного восприятия к объектному. Видеть объекты. Слышать звуки, издаваемые объектами. И так далее.

За счет чего это достигается? За счет параллакса.

Сетчатка каждого глаза фиксирует плоское изображение, восприятие трехмерного объекта формируется психикой посредством параллакса, образуемого двумя двухмерными картинками.

Часть изображения, поступающего от левого и правого глаза, идентична. А часть – различается. Удерживая сходство в качестве бэкграунда визуального поля и тщательно учитывая различия, задающие константность объектов на этом фоне, зрительные отделы сенсорного контура формируют иллюзию глубины. Очень легко в этом убедиться, если вспомнить наши упражнения по сведению двух проекций куба. При «вхождении в контуры», слиянии изображений от каждого из глаз можно сознательно пережить опыт появления глубины. И убедиться в том, что привычная трехмерность реальной жизни создается с помощью этого же механизма.

– Да, это впечатляет, – кивнула Таня. – Особенно сам момент, когда из довольно мутных картинок прямо в пространстве взгляда появляется необычайно четкий трехмерный куб.

– Пережив однажды этот опыт интерпретации зрительных образов как трехмерного визуального поля, заполненного объектами, ребенок в дальнейшем уже «не слезает» с такого классного инструмента сборки мира, как параллакс, в дальнейшем постоянно его детализируя и совершенствуя. Далее на развернутую с помощью зрительного восприятия трехмерную матрицу окружающего пространства накладываются кинестетические и аудиальные сигналы – ребенок вступает в стадию сличения данных разных сенсорных каналов друг с другом, осуществляя параллакс уже между зрением и ощущением, зрением и слухом, зрением и моторикой.

– Именно поэтому в развитии так важна стадия, на которой ребенок должен не только увидеть предмет, но и пощупать его? – спросила Таня.

– Да. Сигналы от разных сенсорных систем должны образовать кольцо, замкнувшись в непротиворечивую систему «запрос – ответ», «то – это», ежесекундно выдающую подтверждение сформированному образу мира. Опираясь на этот образ, можно с помощью дальнейшего параллакса достраивать детали, добиваясь все большей и большей точности. Ощущение от прикосновения к шершавой ткани рюкзака может дать тебе дополнительную информацию о материале по сравнению с визуальным образом его поверхности. Но обретается и седиментируется в общий пул представлений о мире это знание именно с помощью параллакса.

Постоянно осуществляемый параллакс помогает правдоподобно учитывать габариты своего тела, уверенно вписываясь в дверные проемы и не роняя предметы из рук.

И затем, после того, как эта закольцованная система отправки, получения и сверки сигналов «то-это» поставлена на поток и многократно себя оправдала, ребенок может задаться вопросом о том, что же в нем обеспечивает этот постоянный параллакс, о лежащих в его основании принципах. Принципах, по которым параллакс осуществляется…

– А может и не задаться? – вставила свой вопрос Таня.

– А может и не задаться, – подтвердил Артур. – В действительности, большая часть людей так и не задается. Но если все-таки это происходит, то ребенок переходит к произвольному семантическому мышлению, реализуя параллакс уже по пространству значений.

– А если нет?

– А если нет – то такое непроблематизированное семантическое мышление так и остается непроизвольным. То есть, в полном соответствии с уверениями французского постмодерна, в таком случае не человек говорит языком, а язык говорит человеком.

– Как будто бывают другие случаи, – улыбнулась Таня.

– Конечно, бывают, – уверенно продолжал Артур. – Причем, можно даже с определенной степенью точности их вычленить. Ведь именно эта частичная произвольность и дает возможность творчества. Каждый творческий акт возможен только за счет управляемого смещения процесса параллакса, которое, будучи направленным на неразмеченные еще области картины мира, и дает семантическое приращение.

– Ага. Это очень похоже на то, что Лакан называл «свободной клеткой».

– Похоже. Итак, сейчас важно описать некоторые детали этого процесса: когда параллакс направляется на сами принципы, управляющие параллаксом, мы получаем парадокс, знаменующий собой обретение самосознания и частичной произвольности.

– То есть произвольность возникает из парадокса самоприменимости? То есть с появлением у ребенка первой мысли о Я? – Артур коротко кивнул. – Но почему это обязательно связано с языком?

– А как ты еще об этом Я подумаешь? – улыбнулся Артур. – Без языка? «Я» – это всегда огрубление. Огрубление огромного и непонятного массива смысла до одного короткого и ёмкого местоимения. И это огрубление необходимо для того, чтобы как-то пометить себя в цепочке «то – это». Если это однажды осуществляется, происходит сбой всей системы, дающий ту самую небольшую, частичную произвольность. Она обусловлена применимостью процесса параллакса по отношению к правилам, по которым он осуществляется, и настолько велика и глубока, насколько широк и деталистичен охват этих правил.

– То есть это похоже на компьютерную программу, постоянно изменяющую саму себя – и неотступно наблюдающую за этими изменениями?

– Да. И эта программа должна сама себя как-то репрезентировать – для того, чтобы учитывать в качестве элемента в этом бесконечном цикле. И вынуждена она это делать с помощью языка. Понимаешь?

– Эээ… Пытаюсь… – протянула Таня.

– Давай попробуем в качестве альтернативы представить себе ситуацию самоосознания без языка. На что это может быть похоже?

Таня молчала, и Артур начал отвечать сам себе:

– Это будет похоже на программный цикл, содержащий полное описание самого себя в качестве одного из своих элементов. Конечно, так это не работает, поэтому в компьютерной технике мы и получаем синий экран смерти в подобных случаях. Программа просто зависает на шаге самоописания, поскольку для того, чтобы завершить его, надо реализовать всю секвенцию, ее составляющую, до конца, до последней строчки. Но это невозможно из-за того, что одна из этих строчек – отвечающая за самоописание – постоянно не завершена. В результате программа сваливается в бесконечную регрессивную петлю. Из-за парадокса Рассела.

Если пытаться с полной точностью описать сознание изнутри его самого, без использования символов, мы получим похожий парадокс. Поскольку в данном случае словечком «Я» не отделаться – ведь надо представлять весь мир, отраженный в моем восприятии, и еще механизмы, отвечающие за его репрезентацию.

Как же разрешить этот парадокс? Например, пожертвовав точностью самоописания. Но для этого нужно иметь возможность закодировать всю эту безмерную самоизменяющуюся сложность в одном ёмком, но неточном представлении. Такая возможность и появляется вместе с языком. Этим неизбежно расплывчатым представлением и оказывается «Я».

– И у всех это вот так происходит?

– Да. Если они, конечно, прошли данную стадию. У любимого тобой Лакана, кстати, она носит название «стадии зеркала».

Но и это еще не все. Когда ребенок обращает сформированное таким образом внимание на изменения, происходящие во времени, появляется осознание того, что существует также и темпоральный параллакс.

Осуществляя его, человек живет в зазоре между «сейчас» и «тогда». Это соответствует точкам Я и Я+. Ты удивишься, но аналогия с визуальным параллаксом, основанным на сведении изображений от двух глаз, здесь более чем уместна.

– То есть одним «глазом» человек как бы воспринимает настоящее, а другим – будущее? А затем объединяет и то, и другое в одном восприятии… эээ… продолжительности? Можно как-то на простых примерах описать работу этого темпорального параллакса?

– Давай рассмотрим обычный процесс визуального восприятия. Вот, например, я смотрю на этот мобильник, – сказал Артур, вращая телефон в руке на некотором расстоянии перед глазами. – Он воспринимается мной как константный объект. Однако в реальности в каждое конкретное мгновение сетчатки моих глаз фиксируют плоские изображения, слегка отличающиеся друг от друга и сводимые в единый образ благодаря параллаксу. В следующее мгновение эти изображения будут другими. И в следующее тоже. Поскольку движется мобильник, движусь я…

– Особенно, учитывая, что мы плывем на пароме и нас постоянно качает, – вклинилась Таня.

– Да, – улыбнулся Артур. – При этом я воспринимаю все эти образы как репрезентирующие один объект – мобильник, – длящийся во времени, а не как покадровую нарезку из множества слегка отличающихся изображений. Что же поддерживает единство объекта в моем восприятии? Темпоральный параллакс. Сведение в едином длящемся образе нескольких, разделенных промежутками времени, картинок.

– Ага. И потом уже, обратив внимание на временные точки, задающие этот параллакс, человек имеет возможность оперировать с точками Я и Я+, и выстраивать, таким образом, сознательные планы? – вскинула голову Таня.

– Именно. Это один из важных аспектов обретения частичной произвольности. Надо только иметь в виду, что все это невозможно без оперирования символом Я. Т.е. даже само представление о времени появляется только с возникновения семантического контура.

– Во всем этом меня беспокоит одно, – немного помолчав, сказала Таня, – ты хочешь сказать, что маленький ребенок действительно все это проделывает?

– В той или иной степени – да, – ответил Артур. – Проделывает. Этим он и формирует человеческую структуру своей Бутылки. Как принято говорить в дискурсе постмодернизма – формирует субъекта. И субъект этот во многом будет определен конкретными структурами, поставляемыми современным ему социумом. Другое дело, что ребенок, безусловно, не осознает параллельно всему происходящему, как это можно выразить в рамках семантического контура. Поэтому, как правило, не может затем вспомнить в деталях этот процесс или поделиться его особенностями с другим. А ведь у другого формирование структур психики может протекать немного иначе, в ином ракурсе. Грубо говоря, каждый человек начинает с конденсации какого-то своего аспекта параллакса в этом коротком словечке «Я».  И именно этот аспект и становится фундаментом его произвольности. Так сказать, маленькой и шаткой серфинговой доской индивидуальности.

– Хм… И в дальнейшем ее можно расширять?

– Не только можно, но и нужно. Но старый – нерефлексивный – способ становления структур Бутылки для взрослого человека уже закрыт. Если говорить о нас с тобой, то делается это путем кропотливого сознательного самоизменения.

– А почему все сложнее в зрелом возрасте? – нахмурила брови Таня.

– Потому что просто оседлать параллакс, который формирует эмоциональный и семантический контуры, это совсем не то же самое, что реализовывать сложную прецизионную деятельность по их поэтапному демонтажу и последующей пересборке. 

Взрослому приходится выполнять сложные ментальные операции, которые не нужны ребенку, они просто отсутствуют в его репертуаре. Если хочешь не особенно удачную метафору, то в зрелом возрасте вся процедура напоминает не естественный рост, а регулярный поход к костоправу – только правку вынужден осуществлять ты сам. Посредством рефлексивного параллакса.

– Да уж. Невесело. И как эта правка делается?

– Ты удивишься, потому что испытывала это на опыте множество раз. Творчеством.

– Творчеством? Вот уж совершенно не похоже на болезненный поход к костоправу.

– А я и не говорил, что метафора точно отражает все пласты. Да, в идеале это должно быть приятно. Однако давай попробуем с точки зрения теории параллакса конкретнее взглянуть на то, что представляет собой творчество:

Если сама человеческая произвольность является следствием самоприменимости чего-то наподобие закручивающегося в себя динамического вихря, которым и предстает во временной развертке трехконтурная структура психики, то дальнейшим шагом к расширению пространства произвольности становится направление этого вихря на сами принципы, по которым он реализуется – и внесение в них нового.

Акт настоящего творчества – и есть изменение принципов, управляющих параллаксом, происходящее на основании разворачивания его собственной программы. Это относится даже к сочинению стихов или рисованию картин – в таком случае информационным приращением, возникающим благодаря смещению параллакса, становится интеллектуальный продукт: текст, рисунок, композиция. Если же мы говорим о творчестве по созданию состояний, то оно изменяет сами психические контуры автора, оставляя его в новом, измененном состоянии, и именно этот аспект творчества для нас наиболее ценен. Понимаешь? Плодом медитации или другой практики подобного рода становится другая – измененная – структура мышления, ощущения или восприятия. Так, постепенно, сознательно осваивая всё новые грани параллакса, человек оказывается в состоянии перестроить сам себя. Селфбилдинг в действии.

Кстати, этот аспект достаточно удобен для того, чтобы понять, что имеют в виду буддисты, когда говорят «меня нет».

– Да, а что они имеют в виду? Это можно вот так просто понять?

– Не знаю, просто или нет, но можно. Слово «Я» – и это стало почти лейтмотивом сегодняшнего разговора – может истолковываться в разных аспектах. Сейчас нас интересует один из них: Я – это совокупность правил, по которым осуществляется параллакс, финальное сведение всех восприятий в едином образе.

«Меня нет» в таком смысле означает, что этот пучок правил устраняется. Т.е. распускаются удерживающие структуру мотивационного туннеля скрепы, и он становится «аморфным», «беспринципным». В таком состоянии человеку одинаково легко делать любую работу: и вычищать туалеты ёршиком, и медитировать. Нет разницы между «его» жизненным путем и «не его». Нет эстетических пристрастий. Нет своего «пути с сердцем» и «не своего». Нечего  отстаивать. Нечего добиваться.

При этом сознание, конечно же, есть. И единство сознания тоже. То есть, с другой точки зрения, «Я» в некотором смысле все-таки есть.

– Увлекательная тема. Но я бы хотела сделать шаг назад и задать слегка смущающий меня вопрос: что же определяет само стремление ребенка к развитию этого параллакса и выходу на семантический контур? Что задает последовательный рост Бутылки?

– Я бы сказал: необходимость осознавать и контролировать свои влечения. С помощью тонких микроразличий понимать, чего именно хочется – и оценивать, насколько это сейчас достижимо.

– Можно это развернуть? – попросила Таня.

– Смотри: даже для того, чтобы понять, что мне сейчас хочется именно аскорбинки, а не драгонфрут, нужно перейти с уровня чистых бессознательных влечений эмоционального контура на уровень семантики, позволяющий трансформировать их в осознанное, поименованное и реализуемое желание. Сопоставить точный объект смутному влечению. Объект, способный его удовлетворить. Это же происходит и у ребенка.

– Допустим. А где здесь развитие?

– Обрати внимание, поскольку в данном случае речь идет о взаимодействии между невербализуемым и вербализуемым пластами психики (тем, что ощущается и тем, как это ощущение может быть интерпретировано), невозможно целиком описать эту область с помощью обычного языка. Придется хотя бы частично выстраивать свой «индивидуальный» язык, личную систему интерпретации «а чего на самом деле мне сейчас хочется?». А это провоцирует на эксперименты с семантикой.

– Ок. И, насколько я понимаю, у продвинутых этот «индивидуальный язык» нереально отточен. А как это достигается?

– В целом по образу и подобию обычного языка – но в тренде дальнейшего развития.

Для начала тут следует обозначить основную проблему: если развивать нашу метафору визуального параллакса, семантическое опознание смысла  реализуется у обычного человека так же смазанно и нечетко, как восприятие буквы при астигматизме. То есть смысл угадывается, но конкретные засечки шрифта уже выпадают из восприятия.

Соответственно, имеет смысл развивать семантическую зоркость – стремиться к большей точности каждой ментальной операции. В первую очередь, операции по формулированию. 

Для этого важно преодолеть привычный автоматизм схватывания смысла и мгновенного отождествления его с чем-то из известного набора языковых символов, когда дело касается внутренних структур психики. 

Данный автоматизм самоописания – и это уже не должно вызывать у тебя удивления – также реализован по принципу параллакса. И этот семантический параллакс может быть размашистым и небрежным, а может – предельно точным.

Так вот. Проблема состоит в том, что обыденный язык задаёт нормативный уровень огрубленного отождествления. А для реального продвижения  и действий по самоизменению этого грубого уровня недостаточно, необходим значительно более тонкий подход.

И достижим он только посредством развития и утончения самой процедуры семантического параллакса.  

Отсюда вытекает первая важная задача – приучить себя к новому базовому уровню тонкости отождествлений символа и обозначаемого им. Так, чтобы легко фиксировать засечки и апертуру  «внутреннего шрифта» психики.

– И как этого добиться?

– Ответ будет все тем же – продолжая дальше процесс параллакса, идущий с детства. Направляя его на то, каким именно способом «берется» смысл. Так, взаимное воздействие довольно грубых инструментов друг на друга приводит к появлению тонких и прецизионных инструментов. Так формируется четвертый контур.  

– Ну хорошо, – вздохнула Таня. – А что дальше? На самом верху этой пирамиды контуров?

– О! Это интересный вопрос. На самом верху этой пирамиды – Реальное, – расплылся в счастливой улыбке Артур.

– Реальное? – переспросила Таня.

– Да, Реальное. Вполне, кстати, лакановское. И просветление в данном аспекте предстает способностью оперировать этим Реальным, а не его искаженными и неточными символами. Как это происходит сейчас в нашем разговоре, например. Тогда необходимость во всех этих дополнительных контурах исчезнет. Но до этого момента они безусловно нужны.

Только основательно изучив, описав и осознав всё содержимое психики «изнутри», с помощью «внутреннего языка», и сопоставив с тем, как это воспринимается «снаружи», можно добраться до Реального. Оно и явится тем финальным параллаксом, который объединит «изнутри» и «снаружи» и снимет противопоставление между ними.

– Уххх… – выдохнула Таня. – Впечатляет. Мне надо все это обдумать…

– Тем более, что мы уже приплыли, – воскликнул Артур, поднимаясь с места и направляясь к трапу.


А. С. Безмолитвенный © 2017

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить