На обратном пути из Чьянг Мая Артур с Олесей остановились на ночевку в Хуа Хине.

Радуясь возможности размять затекшие от многочасового пребывания в машине ноги, они неспешно прогуливались от берега вдоль подножия скалы Такиаб, поглядывая на местные достопримечательности и ведя неторопливую фоновую беседу. Продвигаясь по узкому проходу между фруктовых прилавков вечерней храмовой ярмарки Ват Кхао Крайларт, Артур внезапно осекся на полуслове и остановился как вкопанный, резко повернув голову. Прямо на них из бокового прохода медленно, как во сне, двигалась монахиня в белом. Спокойно и размеренно, с мягкой улыбкой и отсутствующим выражением лица. Продолжая отрешенно смотреть куда-то в пустоту перед собой, она прошла мимо них и исчезла за поворотом.

Артур перевел взгляд на Олесю – и встретил ожидаемое выражение изумления на её лице.

Странным был не контраст между суетливой рыночной жизнью и непоколебимым внутренним ритмом медитатора – такие сцены с «медленным монахом» можно было наблюдать во многих людных местах Юго-Восточной Азии, – а буквально физически ощущавшееся растопленное внимание монахини. Крайне далекое от обычных человеческих способов сборки. Казалось странным, как при такой конфигурации сознания она вообще может нормально ходить, не натыкаясь постоянно на предметы и людей.  

– Ты знаешь, мне кажется, такие штуки возможны только благодаря поддержке Сангхи, буддийской традиции, – некоторое время спустя задумчиво проговорила Олеся.

– Ага. Когда живешь в обществе, где нет традиции особого отношения к монахам, это как-то особенно очевидно, – улыбнулся Артур, трогаясь с места. – Современный западный мир просто раздавит и выкинет любого, кто попробует делать на постоянной основе что-то подобное. У нас такие персонажи запросто оказываются в психушке. Представь себе, как эта женщина проходила бы досмотр в аэропорту. Или стояла бы на кассе в «Пятерочке».

– Что же нужно с собой сделать для того, чтобы достичь такой «растопленности»? – с сомнением протянула Олеся. – И как она при этом вообще существует? Ест, ходит, говорит?

– Очевидно, ей приходится как раз во всем довериться учителю и общине. Настолько, чтобы игнорировать в процессе «растапливания» даже инстинкт «самосохранения сознания», отчаянно верещащий о возможных проблемах с выживанием. Такие вот случайные встречи дают отчетливое понимание серьезности требований, которые предъявляет к сборке сознания обычная социальная жизнь, тривиальная рутина повседневности. Даже для того чтобы просто соответствовать всем её негласным правилам, необходимо держать себя в определенном тонусе внимания. Быть собранным на определенном уровне. Его поддержанием обычно всё и исчерпывается.

– Да, – кивнула Олеся, поворачивая на дорожку, ведущую обратно к скале Такиаб. – Отсюда и необходимость традиции социальной поддержки Сангхи, которая исторически сформировалась в Юго-Восточной Азии, – согласилась Олеся. – Хорошо. А если говорить о нашей ситуации – есть ли другой подход, при котором не надо до такой степени доверять учителю и общине, растапливая своё внимание?

– Есть. Например, хорошо известный по фильмам юности южнокитайский монастырь Шаолинь предлагает этот другой подход. Там, наоборот, на каждом шаге практики наблюдается повышение концентрации. Все достижения по управлению вниманием реализуются с обязательным условием сохранения достигнутого уровня. Это не только позволяет поддерживать минимальную социальную адекватность, но и даёт определенные бытовые преимущества. Ведь собранность постоянно растет, бери и пользуйся.

– А почему тогда все не осваивают именно этот метод – если он такой со всех сторон замечательный?

– Кто-то осваивает, – улыбнулся Артур. – Достаточно обратить внимание на то, что мы с тобой вроде бы тоже не особо «подтоплены». То есть стратегия «понимать-и-только-после-этого-делать», которую предлагаю я, в сущности, относится к данной категории техник. Ты, наверное, хочешь спросить – почему этот подход не особенно популярен здесь? Или даже в Тибете? Давай я предложу свою версию: например, хотя бы потому, что Китай в итоге захватил Тибет.

– Ага… – протянула Олеся, поднимая взгляд на Артура. – То есть ты хочешь сказать, что дело не в том, что есть какие-то особые метафизические причины для крайне миролюбивых и даже в чем-то намеренно-«беззубых» установок классического буддизма, а в том, что овладевший своим вниманием в полной мере человек может быть банально опасным? В том числе и для самой Сангхи... Отсюда и вся эта странная манера лам и геше говорить загадками и держать ученика несколько лет «на пороге», не давая ему реальных знаний? Ведь если сразу же дать что-то серьезное обычному западному ученику вместо обычной жиденькой экзистенциальной похлебки, то он ещё, чего доброго, воспользуется этим для личного усиления. Как китайцы, получившие когда-то буддийские техники из Индии от Бодхидхармы... – Артур шел рядом, слушал, поглядывал на живописно облепившие скалу джунгли и размеренно кивал. – Слушай, это действительно многое объясняет...

– Да. Объясняет это также то, что сегодня мы наблюдаем определенный ренессанс буддизма: причем, не только с близким нам квантово-кибернетическим уклоном для рафинированных западных интеллектуалов, погруженных в проблематику виртуальных миров, но и со значительным и постоянно возрастающим влиянием именно китайской традиции. Я тебе больше скажу, сейчас этот специфический «буддизм с кулаками» активно распространяется в Кашмире, на западных границах Китая. Что вообще-то достаточно удивительно, учитывая, что данная территория традиционно является зоной водораздела влияний кашмирского шиваизма, традиционного индуизма и ислама. Буддизм был там почти полностью уничтожен еще в 10 веке.

Основывается же эта воскрешенная ультра-радикальная версия Махаяны на культе бодхисаттвы Ваджраголы, реализующего, так сказать, «силовую поддержку» – охрану учения от противостоящих сил хаоса в «последние времена». Под которыми, вестимо, подразумевается современность. Ранее неизвестная сутра с изложением этого сюжета совсем недавно была удивительно удачно обнаружена в ходе строительства на индийской территории, поблизости от границ КНР и Пакистана.

Сегодня среди представителей низших каст этого региона становится всё более популярной тенденция принимать буддизм для разрыва с кастовым индуистским обществом, в котором у них совсем печальные социальные шансы. Именно в этой непростой геополитической ситуации образ Ваджраголы получил новое рождение в качестве революционного символа. Санскритское «гола» почти идентично слову, которым на хинди называют гранаты, поэтому звучание слова «Ваджрагола» по умолчанию ассоциируется упомянутой частью народонаселения с «драгоценной гранатой». А при чем здесь Китай? Китай, как обычно, ни при чем. Просто всегда находится где-то неподалеку...

Артур помолчал немного, продвигаясь вперед по тропинке в сгущающихся сумерках, и добавил:

– Я тебе даже больше скажу. Когда я был на Хайнане в буддийском центре Наньшань, самым удивительным было то, что символическим центром всего храмового комплекса оказалась огромная статуя богини Гуаньинь, возведенная на рукотворном острове. Казалось бы, как совмещается китайское божество с буддизмом, который называют "религией без бога"? Дело тут в том, что еще на заре своего распространения буддизм в целом избрал не "жесткую" стратегию выжигания локальных культов, а "мягкую" – ассимиляции элементов местного пантеона, с реинтерпретацией божеств как бодхисаттв-хранителей учения. Это породило множество интересных следствий: например, в каждой стране ЮВА сегодня буддизм имеет свои особенности, глубоко переплетаясь с семантическим мицелием нативного образа мыслей и верований ее обитателей. А от чего в первую очередь зависит этот образ мыслей? Как мы знаем, от языка.

Китайский язык особенно интересен тем, что в целом является латеральным. То есть заточен на приоритетное описание положений вещей, диспозитивов, а не отдельных предметов. Иероглифы в нем соответствуют не буквам и даже не словам, а высказыванию, целой мысли. Например, "полет дракона", "раскаты грома" или даже "заложенность носа" – для всего этого есть свой иероглиф. Перевод, естественно, неточен, поскольку в нашем субстантивном языке просто нет другого способа передать ситуацию, когда нос заложен, а дракон летит, кроме как сделать из них существительное. В китайском же денотатом является именно ситуация, диспозитив. Попыткой создать полный компендиум таких диспозитивов можно считать знаменитую "И-Цзин", "Книгу перемен". По сути, ее стратагемы являются канонизированными традицией способами наилучшим образом разрешить некоторую жизненную ситуацию. Что, как ты понимаешь, соответствует именно эмоциональному контуру, а не синтаксическому, как у нас.

В результате китайцы выработали сверхбыстрый и точный способ маркирования данных эмоционального контура: экзистенциалов, фантазмов и диспозитивов – с помощью иероглифов. Так называемый мандарин – высокообразованный китаец – постоянно отрабатывает эту процедуру "прямого" доступа к содержанию своего эмоционального контура, просто упражняясь в каллиграфии, искусстве письма. В отличие от образованного европейца, тренирующегося в постоянном формировании нового смысла с помощью синтаксического контура. Индоевропейские языки, включая русский, английский, немецкий, санскрит и пали, построены на другом, "фронтальном" принципе схватывания смысла.

В результате вполне обоснованно можно сказать, что именно буддийские монахи в Китае особенно круты – поскольку сочетают позаимствованные через линию передачи буддизма из Индии фронтальные паттерны и свои нативно-китайские латеральные. Эта "запредельная крутизна" дает им возможность совершенствоваться, не выходя из потока жизни, а наоборот – схватывая его все глубже, что фиксируется еще у Фа Цзана, одного из патриархов раннекитайской школы Хуаянь, предложившего метафорику отражающих друг друга зеркал для описания структуры ума. Что, как ты понимаешь, невероятно близко к нашей теории.

Это сочетание латеральности самого языка и иероглифики привело к разрастанию древа боевых искусств в Южном Китае – поскольку "прямой" способ доступа к своему эмоциональному контуру существенно сокращает время реакции, позволяя напрямую осознавать и контролировать диспозитивы, а значит – и движения, на них основанные. Может быть, ты наблюдала в одной из серий фильма про Шаолинь монахи дерутся и одновременно упражняются в каллиграфии, и задача одной из команд заключается в том, чтобы не дать другой первой начертать иероглифический текст на холсте – это своеобразная вершина китайской игройоги, сочетающая в себе быстроту, силу и гибкость. В этом сочетании фронтальности и латеральности – сама суть китайского "буддизма с кулаками".

Сейчас эта интеграция дошла уже до того, что на китайском языке стали выходить диссертации, в которых на полном серьезе ставится вопрос "может ли Искусственный Интеллект быть признан бодхисаттвой"?

– Интересно… – протянула Олеся. – Получается, что восприятие учения настолько социально и культурно обусловлено?

– Более чем. Например, западные ученики, приезжающие на ретриты в Таиланд, Бирму, Дхарамсалу и на Шри-Ланку, сталкиваются с одной и той же проблемой – как устранить ненависть к себе. И почему-то не находят ответ на этот вопрос в суттах. Восточные учителя тоже как-то предпочитают обходить данную тему молчанием. А всё дело в том, что в древнеиндийском обществе и Тибете просто отсутствовало такое эмоциональное состояния, как ненависть и презрение к себе. По крайней мере, как значимый социальный тренд. В странах Запада же, напротив – это базовая эмоция. Одна из самых частых.

– Почему же так? – спросила Олеся.

– Дело в том, что ребенок в западном обществе, как, кстати, и в нашем, российском, привыкает воспринимать своё – как привычное, а потому не особенно ценное. А вот чужое и незнакомое – напротив, как ценное по-настоящему. Это явление даже получило свое научное название "ойкофобии" – презрение к родному и бессознательная уверенность, что "там, вдалеке, лучше".

И распространилась эта ойкофобия на всех уровнях: маленький ребенок в нашей культуре привыкает к установке «с родителями можно особенно не церемониться». В то же время к «чужим» прививается совершенно другое отношение – вести себя осознанно и вообще по возможности наилучшим образом. А наши знаменитые "потемкинские олимпиады"? Уважение к иностранцу только за то, что он иностранец, и полное пренебрежение своими гражданами? А современная тенденция винить свое государство во всех смертных грехах и боготворить другие?

Эта установка въедается настолько глубоко, что остается на всю жизнь как базовый способ отношения к «своему и чужому». А что может быть максимально «своим»? Еще в большей степени, чем государство и родители? Ответ прост – "Я". Поэтому со временем западный человек начинает не любить себя и относиться к себе как придется. Эксплуататорски. Насиловать себя, принуждать к выполнению неприятных действий и т.д. Это даже поощряется культурой, прославляясь под лейблами «сила воли» и «самомотивация», которые на поверку оказываются чем-то наподобие гальванического самовздрючивания.

Соответственно, используемая разными геше и ринпоче на медитативных ретритах фраза «полюбите другого как самого себя» воспринимается вышедшими из лона христианской культуры людьми достаточно специфическим образом – учитывая, что у западного человека просто нет успешной и длительной практики любви к себе.

– А у тайцев что, такая практика есть? – поинтересовалась Олеся.

– Есть. Из всех буддийских государств только Таиланд и Бутан никогда не были колонизированы и поэтому сохранили дхарму в неприкосновенности. Глобализация, постмодерн и ползучая эмиграция из Бирмы с Лаосом, конечно, постепенно меняют общую картину, но большинство тайцев от рождения как будто купаются в теплой эмоциональной ванночке длительного всенародного благоденствия. Нам трудно себе даже представить уровень психологического комфорта, в котором они живут. Отвращение и ненависть к себе при этом просто не предполагаются. Поэтому тайцы совершенно не считают своей задачу «показать окружающим, как мы хорошо живем» и вообще – пропиариться напоказ. В этой связи достаточно вспомнить об одном простом факте: значительная часть тайцев – лендлорды от рождения. Представь: у человека есть участок земли в собственности площадью 4 раи. На берегу Сиамского залива. Стоимость всего этого дела превышает 50 млн. бат. Это больше 100 млн. рублей. При этом он может ходить на работу в ближайший «Севен-Элевен» и жить в доставшемся от родителей домике thai-style, который ты называешь «курятником». И не испытывать никакого психологического дискомфорта. Наоборот, радоваться, что всё у него хорошо, на счету в банке много денег, а работает он для себя.

– А в чем же он видит свое развитие?

– Как в чем? Санук, сабай и суай, – широко улыбнулся Артур, поднимаясь на уступ скалы, выводящий к морю. – Этика, эстетика и… нет, не логика, а физиологическое благоденствие, бхаванга.

– Отсутствие логики в этом списке меня почему-то не особенно удивляет – хохотнула Олеся. – А вот то, что в нем есть эстетика, любопытно.

– Да. Эстетика – это одна из иерархий развития, присущих буддийскому менталитету.

– А можно подробнее про особенности развития «эстетиков»? – попросила Олеся. – Насколько я понимаю, для меня это должно быть весьма актуально.

– Развитие по линии эстетики – это, в первую очередь, работа с экзистенциалами, манипуляции констелляциями которых инспирируют творчество, – ответил Артур, усаживаясь на парапет прибрежного портика и помогая Олесе расположиться рядом. Затем, глядя на погружающиеся в густые вечерние сумерки волны, продолжил:

– Что такое экзистенциал? Инстанция, оперирующая фантазмами и диспозитивами, простраивающая конкретный характер отношений между ними. Что такое фантазм? Это эмоциональное восприятие данных от "ум-двери". Почти так, как если бы она была ещё одной сенсорной дверью. Только внутренней.

Так, в принципе, и есть – ведь в целостное эмоциональное впечатление, фиксирующее слепок настоящего мгновения, должны попадать не только внешние ситуации, но и внутренние. Например, радость может возникнуть от удачно реализованной мысли. Грусть – от того, что наклёвывавшуюся мысль по какой-то причине довести до конца так и не удалось.

– А можно пояснить, что такое фантазм, на совсем простых примерах? – попросила Олеся.

– Хорошо. Скажем, изменение своего состояния после сна или в ходе психоделической сессии ощущается именно через изменение фантазма. Фантазма Я. Через него же фиксируется естественный дрейф состояния. Можно сказать, что фантазм Я – это определённый, всегда присутствующий в опыте, аспект самоощущения. 

– И что с этими фантазмами можно делать? – поинтересовалась Олеся.

– По сути все, что угодно, – улыбнулся Артур. – Искусство работы с фантазмом имеет много аспектов, каждый из которых и является экзистенциалом… Например, удержание: ты смотришь на этот храм в сгущающихся сумерках, – говорил Артур, указывая на возвышающийся над ними силуэт пагоды Ват Кхао Такиаб, – и осознаешь, что этому месту, этому зрелищу что-то в тебе придает определённый ореол, эмоциональный привкус, определяющий текущий способ его восприятия. Другой человек почти гарантированно видит и чувствует при этом что-то иное. И, в принципе, может предложить или даже отчасти навязать тебе элементы своего фантазма, что часто и происходит в жизни. Например, сказав, что здесь несколько веков назад происходили массовые казни. Так вот. Можно поставить себе задачу удержания определенного аспекта эмоционального отношения к этому месту – так, чтобы никто и ничто не смогло бы исказить, сдвинуть или разрушить его. Если это будет получаться на протяжении длительного времени – можешь считать, что смогла преодолеть естественный дрейф. По крайней мере, в одном из его аспектов. Фантазматическом.

– Да. Это интересно. А что еще? Какие еще варианты работы с фантазмом есть?

– Например, анализ способа седиментации фантазма, его возникновения, – бросив короткий взгляд на Олесю и оценив уровень её понимания контекста, Артур продолжил. – Рассмотрим, например, твоё отношение к отцу. Если задаться целью отрефлексировать сложившийся у тебя фантазм, с помощью которого ты его воспринимаешь, то при достаточно глубоком и честном рассмотрении окажется, что он формировался длительное время из цепочек эмоциональных диспозитивов – ситуаций, связанных с отцом. Постепенно седиментируясь, осаждаясь, послойно вливаясь в свои же предыдущие пласты – как "густая карамель на молочный шоколад" в известной рекламе. 

– То есть? Можно пояснить эту последнюю метафору? – с улыбкой отреагировала Олеся.

– Допустим, ты увидела отца впервые в пять месяцев. Как он к тебе отнесся? Был ли добр или от него веяло угрозой? Пытался проявить дружелюбие, но несколько неуклюже? Или напротив – сразу же сформировал эмоционально теплый, позитивный дискурс и уверенно принялся его развивать?

Затем, когда ты увидела отца во второй раз, твоё восприятие этого человека уже было окрашено в эмоциональные тона послевкусия, оставшегося в результате первой встречи.

К третьей встрече ты уже подошла с эмоциональным предвкушением того, что можно от него ожидать, сформированным по итогам учета впечатлений от первой и второй.

То, в чем конденсируются все эти «впечатления» и «послевкусия» и есть твой фантазм по поводу отца. И всё это запечатлено, седиментировано в том эмоциональном отношении, которым ты воспринимаешь его сейчас. 

Фантазм и формируется благодаря механизму седиментации, слияния множества эмоциональных впечатлений в одном, с помощью которого в памяти и сохраняется отношение к чему-либо или кому-либо.

– Ага! – воскликнула Олеся. – Получается, что с помощью того же механизма седиментации, я помню и учитываю, кому я что-то сказала, а кому – нет. Например, когда излагаю одну и ту же информацию разным группам людей. Это устойчивое... эээ... эмоциональное ощущение, оставшееся от каждой группы, помогает мне не путаться, возвращаясь к разговору с ними.

– Да, – с улыбкой подтвердил Артур. – Ты совершенно права.

– Но ведь то же должно срабатывать и с миром в целом, – продолжала Олеся. – Если подставить на место отца из примера реальность целиком, то, выходит, результирующий фантазм относительно мира определяет, воспринимаю ли я его как страшный, враждебный, нейтральный или восхитительный.

– Именно! – воскликнул Артур, приобнимая её сбоку за плечо.

– И достижение стабильного позитивного эмоционального фона фактически означает переход к более благостному фантазму мира… – задумчиво продолжала она. Артур, поглаживая её, кивнул. – Получается, что невозможно просто так взять и начать видеть всё в лучшем свете, умение изменять свои фантазмы это… целый путь, приводящий к постепенному избавлению от страданий и переходу к позитивному отношению. Серьезный и сопровождающийся вполне ощутимыми эмоциональными результатами.

– Точно. Помимо всего прочего, он еще и творческий, – улыбнулся Артур. – Ведь взятие под контроль механизма седиментации фантазма и есть прямая реализация акта творчества. Поначалу, вследствие того, что механизм этот с трудом обнаружим из-за отсутствия слов для его описания, творческое состояние дхьяны мелькает секундными проблесками. Затем, когда ты постепенно находишь возможность постепенно описывать его на своем «внутреннем языке», можно уже достигать значительно более длительных и устойчивых периодов удержания – это и будет началом восхождения по лестнице дхьян.

Олеся не отвечала, просто сидела в обнимку с Артуром, свесив ноги с парапета, задумчиво слушая шум волн под собой и задумчиво глядя на зажигающиеся один за другим на горизонте далёкие огоньки промысловых траулеров.

© А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments