Почему именно в эту неистовую ночь обитатели острова были приглашены Артуром на поляну с храмовыми воротами, никто не знал. Может быть, именно из-за того, что поднявшийся сильный ветер, мягкий свет молодого месяца и раскинувшегося на все небо серебристой россыпью Млечного Пути, до невероятия яркого и почти ослепляющего, мерный шум разбивающихся далеко внизу о прибрежные скалы волн – сплетаясь воедино, придавали всему происходящему удивительно стойкий ореол романтизма «бури и натиска». Возможно, именно эта атмосфера должна была чему-то поспособствовать. Однако поднявшийся на вершину первым Тимофей никого там не обнаружил – сам Артур пребывал где-то в другом месте. Оставалась одна атмосфера. Поэтому, опасливо стоя на краю скалы, широко раздвинув ноги для равновесия, Тимофей заглянул за край обрыва, придерживая бешено развивающуюся на ветру шевелюру.

– Одна из основных особенностей эстетики возвышенного – возможность безопасно наблюдать за стихией издали, – громогласно и нараспев продекламировал Петя, незаметно подобравшись сзади и с ехидной ухмылкой присоединившись к приятелю в его наблюдении за бушующим океаном.

– Было бы здорово вот так, безопасно и со стороны, наблюдать за стихией жизни в целом, – поддакнул Тимофей.

– Я полагаю, в этом и состоит цель практик, – откликнулся подошедший Андрей, вынимая телефон и включая экранчик. На бэкграунде фигурировала скульптура «Карма» корейца До Хо Са, установленная в Сиднейском саду. – Для того чтобы не быть одним из изваяний в этом кармическом ряду.

– Ого! – присвистнул Тимофей, отодвигаясь от края и внимательно разглядывая картинку, – это иллюстрация того, как верхние закрывают нижним возможность для осознания?

– Ну не знаю, – донеслось из-за его плеча мнение присоединившейся к ним Наташи, – скорее наоборот, это изображение человека пигмеем, стоящим на плечах у гигантов прошлого. Без которых он не мог бы сам ничего. Поэтому скульптура и называется «карма».

– А что, по-вашему, означает термин «карма»? – раздался вопрос от неожиданно появившегося в воротах Артура. 

Сообщество развернулось и образовало вокруг него привычный круг.

– Я так понимаю, всё зависит от мировоззренческой и терминологической матрицы, в рамках которой это слово используется, – выразил свое мнение Петя. – Если говорить о «карме» в индуизме – это одно, если в буддизме – другое, а если в new age и шизотерике – вообще третье. Да и вообще – в некоторых источниках она фигурирует как "камма", без буквы "р". Поэтому перед тем, как этим термином пользоваться, полезно уточнить, в какой традиции это осуществляется.

– И что же это слово означает в каждой из них? – спросила Олеся.

– Индуизм, конечно, весьма неоднороден. Как известно, это не одно русло, а скорее дельта, бесчисленное множество небольших ручейков, текущих примерно в одном направлении. Поэтому нельзя однозначно утверждать, что во всех его разновидностях под «кармой» понимается одно и то же. Однако я рискну обобщить: в первом приближении «карма» в индуизме это что-то наподобие личного этического счета, на котором аккумулируются положительные или отрицательные деяния, формирующие судьбу индивида. При этом важно, что карма в большинстве течений индуизма может быть, например, подкорректирована определенными божествами. Которые в этой функции выступают своеобразными держателями вселенской банковской этической системы транзакций SWIFT.

В большинстве направлений буддизма же карма – это просто причинно-следственная связь, обуславливающая волевое действие. «Детерминизм», как мы сказали бы сегодня. Без богов, системы учета баллов и всего прочего в этом духе.

– А в new age? – спросила Наташа.

В new age «карма» может означать вообще все, что угодно. А чаще всего – просто непонятно что. Причем, это частенько непонятно и самим "гуру", которые данным термином активно пользуются, – улыбнулся Петя. – По причине того, что сам new age чуть менее чем полностью вырос из неправильных переводов с пали и санскрита, недопонимания базовых философских концепций и желания подзаработать, спекулируя на тяге обкуренной западной молодежи к восточной мистике, жизни после смерти и т.д.

– Хм. А что Артур может сказать о жизни после смерти и карме? – нахмурилась Наташа. – Стоит в это верить?

– Для начала я поддержу намерение разобраться в том, во что именно предлагается верить. Термин «перерождение», опять же, может означать совершенно разные вещи в разных традициях. На мой взгляд, имеет смысл послушать Петю – пока он неплохо с этим дискурсом справляется.

– Спасибо, – сказал явно польщенный комплиментом Петя. – Если говорить о перерождении, то мыслиться оно может несколькими способами. Например, в new age популярна побасенка о том, будто душа, под которой понимается обычно частное, независимое сознание в его текущей конфигурации, сама выбирает себе следующее перерождение, просматривая тизер, «демо-версию» предстоящей судьбы. Еще иногда добавляют, что всё это делается ей для того, чтобы чему-то научиться, чаще всего, конечно, любви. Оставляя в стороне вопрос о реалистичности такого воззрения, просто двинемся дальше.

В индуизме удачное или неудачное перерождение определяется в основном кармой, которую удалось заработать при жизни. Именно заработать, почти в экономическом смысле. А дальше следуют разнообразные хитрости, наподобие бхактического слияния с божеством, придуманные пытливым индийским умом для того, чтобы эту систему слегка обойти. Ну, или если уж не обойти, то оптимизировать. Как налоги.

В буддизме же, насколько я знаю, следующее перерождение определяется тем, как сознание поведет себя в момент смерти и в бардо – промежуточном состоянии.

– В буддизме тоже есть множество разных течений, – мотнув головой, прокомментировал это Тимофей. – И в каждом из них процесс смерти, прохождения через бардо и перерождения представлен по-своему. Первое разделение, которое можно отметить, это сохранение своего выделенного потока осознания или влепление в общую массу.

– Что? – переспросила Маша.

– Влепление в общую массу, – еще раз произнес Тимофей. – Согласно этому воззрению, сознание в процессе умирания дефрагментируется, разносится на мелкие части, метафорически говоря, как овно на вентилятор. А затем влепляется в общую массу, перемешиваясь и пересобираясь с частичками других сознаний, оказавшихся в общем котле. Кстати, эта точка зрения объясняет, почему в абсолютном смысле затруднительно говорить о реальном существовании некоего индивидуального Я. Ведь каждое такое Я собрано в бардо как фоторобот в заставке «100 к одному» из запчастей разных существ. И, если этот процесс не контролировать, вряд ли такая случайная сборка окажется гармоничной.

– Жутковато, – поежилась Маша. – И от этого как-то особенно… реалистично.

– Может быть, – пожал плечами Тимофей. – Следующая версия заключается в том, что смерть и последующее бардо представляет собой что-то наподобие временного отхода игрока от экрана, к которому он уже успел основательно прилипнуть за время игры. Согласно этому воззрению, некое абсолютное сознание игрока «по ту сторону консоли» все-таки существует, однако его необычайно трудно отловить в нашем обыденном опыте, сильно замусоренном постоянно меняющимися сполохами событий, помноженными на фоновое забвение о том, что игрок и персонаж – это разные онтологические сущности, разделенные экраном и джойстиком. Нирвана с этой точки зрения представляет собой просто абсолютный Game Over, возможность раз и навсегда преодолеть навязчивую игроманию и отлучиться, наконец, по своим делам.

– То есть совпадает с обычной материалистической версией про полную темноту после смерти? – уточнил Кеша.

– Не знаю, – ответил Тимофей. – Сомнительно. С этим еще надо разбираться. Существуют также довольно экзотичные «надстроечные» варианты интерпретации каждой из этих двух основных линий: например, представление о вложенных друг в друга и замкнутых в круг пластах "игровой" реальности, где смерть – или отход игрока от экрана – это всего лишь переход на следующий пласт игры, из которого, в свою очередь, можно, умерев, перейти на следующий. И так далее до бесконечности, потому что весь цикл в целом замкнут и однажды переходит на первоначальную стадию, осуществив ницшеанский акт "вечного возвращения". Что и является колесом сансары…

На какое-то время в круге воцарилась тишина. Наконец, слово взял Артур:

– Да. Всё это прекрасно, но пока в каждую из этих версий остается только верить – до момента "окончательной верификации".

– А что ты скажешь по этому поводу? – спросила Олеся. – Есть более практичные подходы?

– Я предложу рассмотреть этот вопрос немного в другом аспекте. С точки зрения того, как вообще может быть воспринят в субъективном опыте процесс собственной смерти. К счастью, мне не придется что-либо придумывать – достаточно сослаться на классику.

В "Абхидхамме" описана специфическая читта, т. е. тип сознания, – так называемое «сознание вне дверей», под «дверями», кстати, понимаются сенсорные органы, которое предстает в 3 модификациях: сознания смерти, перерождения и бхаванги – процесса жизненного экзистирования. 

Сейчас нам интересен переход от бхаванги к сознанию смерти, он представлен там как погружение в последний миг восприятия – длящееся и длящееся и длящееся невероятно долго.

Так вот. Если посмотреть на дело с такой точки зрения, окажется, что вся наша жизнь и есть такое погружение. То есть я в некотором смысле умер давным-давно, еще до рождения, и даже не то, чтобы окончательно умер и переродился – а невероятно долго и замедленно умираю прямо сейчас. Продолжаю умирать. Параллельно тому, как живу. С другой стороны, этот же процесс умирания является и невероятно замедленным перерождением – т.е. обретением новой жизни.

– Ого... Кажется, я понял! – неожиданно воскликнул Андрей. – Получается, что при таком подходе даже нельзя точно сказать, что есть какое-то четкое разделение на разные жизни, отделяемые бардо-перерождением. То есть каждая последующая «условная жизнь» – это что-то вроде трипа, являющегося бесконечным углублением в последний момент предыдущей. Его бесконечное разрастание, углубление в него как в черную дыру. Настолько глубокую, что образует собственный жизненный континуум. А значит, все три пласта – смерти, перерождения и... экзистенции, как ты говоришь – присутствуют в качестве разных уровней прямо сейчас. В текущем моем сознании.

Артур кивнул:

– Наверняка многие из вас обращали внимание на этот эффект "погружения", воспетый психоделической эстетикой, проявляющийся во многих клипах, экспериментальных видео и даже плагинах для винампа. Эффект, старающийся имитировать то, что происходит в трипе, когда сознание фиксируется, залипает на каком-то одном объекте, а потом – углубляется в него, врастает. При котором он постепенно детализируется, превращаясь в отдельную вселенную. Вот эту вселенную мы и считаем своим экзистенциальным миром. Миром, который вполне можно обживать и обустраивать. Что, собственно, и происходит.

Тем самым, можно сказать, что всегда сохраняется некоторая непрерывность потока осознавания при переходе из одной условной "жизни" в другую, и в то же время – что при каждом таком переходе это немного другой поток, направленный в латеральном измерении по отношению к предыдущему.

Что же вытекает из такого воззрения? Если не изменить радикальным образом сам способ экзистирования – бхавангу – то после условной «смерти» в этой жизни будет погружение в её последний момент – и обустройство в нем, как в пространстве новой жизни. С забвением о полях предыдущей. И повторением цикла – с определенными модификациями, разумеется.

– Да. Тоже очень похоже на сансару, – произнес Петя. – Получается, такая интерпретация порождает две возможности: постепенно подгребать ко все лучшему и лучшему перерождению, совершенствуя, как ты ее называешь, бхавангу – или постараться выйти из череды перерождений совсем.

Артур снова кивнул:

– Первая представляет собой жизнь психоделического воина, которую тот проводит в непрестанной борьбе за расширение и улучшение своей полосы восприятия. Постоянное подгребание, реализуемое в надежде на смещение в спектр более приятных и целостных форм экзистенции. С надеждой, так сказать, доплыть в ходе этих пертурбаций до пласта, который описан в буддийской космологии, как бхаванга богов. Который характерен тем, что описанное бесконечное падение в колодец жизней воспринимается в нем, наоборот, как бесконечный взлет.

– А вторая? – спросила Олеся.

– Вторая альтернатива и соответствует, собственно, подходу буддизма. Являясь попыткой выйти на уровень «сознания вне дверей», позволяющий сохранять преемственность актов осознавания, вне зависимости от того, пребывает ли сознание в читтах бхаванги, умирания или перерождения. И остаться там, не вываливаясь в обычное – бессознательное – экзистирование ни на минуту. Это и есть та цель, к которой стремится достойный.

– Я правильно понимаю, – тихо проговорил Тимофей, – что сам поток жизненных событий и в том, и в другом случае может оставаться тем же самым? Подобно пикселям, составляющим изображение вращающейся балерины? И в случае перемещения в мир богов речь идет о том, чтобы совершить определенное внутреннее усилие, позволяющее воспринять жизнь вращающейся в другую сторону – в сторону восхождения? А в случае достижения Нирваны – полностью освоить само это усилие и задержаться в нем навсегда? Соответственно, внешние действия для движения по каждому из путей вообще не нужны? 

Артур долго не отвечал. Просто сидел и медленно качал головой в тихой задумчивости, глядя на Млечный Путь над горизонтом и слушая шум волн, разбивающихся внизу о скалы. Затем наконец промолвил:

– Всё несколько сложнее. В "Абхидхамме" есть такой технический термин – "джаваны". Под ними подразумеваются паттерны, в соответствии с которыми структурируется протекающий ментальный процесс. Джаваны разнообразны, в каждом ментальном акте их может быть множество – причем, у разных людей количество будет различаться: у кого-то будет 6, у кого-то 7, у кого-то 9 в типичной структуре обработки внешнего или внутреннего стимула. Именно от джаван зависит, какой будет интерпретация сенсорно фиксируемого объекта.

– То есть приблизительно это напоминает то, на основе чего создается инвентаризационный список тоналя в онтологии Кастанеды? – вклинился со своим уточнением Петя.

– В некотором смысле, – кивнул Артур. – Так вот, в буддийской версии мироустройства джаваны каждого существа определяются как раз-таки кармой. То есть даже возможность обдумать определенным образом некоторое положение вещей и прийти к осознанию зависит от предыдущих деяний и сформированной ими причинно-следственной цепи. Это обстоятельство вводит в игру весь событийный жизненный ряд событий. Так что внешние действия и состояния, обусловленные телом, в практическом плане все-таки очень важны. В чем, кстати, всем нам вскоре и предстоит убедиться на Церемонии. Прямо здесь, на этой поляне. 

© А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments