В наступающих сумерках Андрей и Петя, подошедшие чуть раньше семи часов, сидели на веранде домика Артура, ожидая его с Олесей возвращения.

Вопреки обыкновению Андрей этим вечером был необычно активен – и буквально атаковал Петю вопросами:

– …Вот скажи, почему, например, английский считается международным языком?

– Ну, в школе нам говорили – потому что он легкий, – ответил Петя.

– И ты с этим согласен? – продолжал допытываться Андрей.

– Вообще-то не очень. Если сравнивать его, скажем, с испанским. Скорее наоборот, английский – достаточно сложный, особенно в аспекте согласования и системы времен.

– Вот именно. Достаточно изучить другой язык – например, тайский или санскрит, чтобы это понять. Даже учитывая, что тайский и русский принадлежат к разным языковым семьям, всё равно: выучить тайский русскому человеку достаточно просто. В отличие от английского. А почему?  Потому что той вычурности в системе Tense’ов и того невероятно сложного управления, которое есть в английском, в тайском и в помине нет. Не говоря уже о чудовищно-иррациональном правописании, – Андрей остановился на секунду и откинулся на спинку кресла, о чем-то раздумывая. Затем продолжил:

– Что это значит? Это значит, что вся избыточная сложность английского нужна не для точности передачи смысла, а для чего-то другого. И, раз уж мы заговорили о правописании, оно-то  как раз и дает представление, для чего же именно: в своё время оно было умышленно затруднено – для того, чтобы обозначать принадлежность владеющего им к культуре норманнов, и тем самым четко отделять высокородного пэра от представителя хтонического кельтского плебса. Плебс постепенно научился писать, но все хитрости изящной словесности в полном объеме так и не освоил. И филигранное владение этой громоздкой и намеренно усложненной системой до сих пор считается в англо-саксонском мире признаком элитарности. Понимаешь? Вся эта система до сих пор поддерживается для того, чтобы ввести четко фиксируемую любым носителем разницу между презренным «pigeon-English’ем» и «высоким английским».

Соответственно, политикой Британии с самого начала был культурный расизм, поддержание превосходства одной культурной группы над другими. Знакомо ли тебе понятие «граммар-наци»? Откуда оно взялось? Может быть, из Германии? Нет. Из Англии, в дальнейшем распространившись в США, Канаду, Австралию и англо-саксонский мир в целом.

«Основатели мировой цивилизации» в том виде, в котором мы ее сейчас знаем, начали с этого, покорив пиктов и кельтов, – этим же они и продолжили. Раз уж культурная экспансия так хорошо удалась. В дальнейшем они распространили эту политику «внутренней сегрегации» на колонии. А в те страны, которые так и не стали их колониями, английский вполз вместе с фунтом, долларом и распространением мировой торговли.

Таким образом, международным английский является не из-за своей – якобы – простоты, а просто потому, что Британия первой сформировала колониальную империю, охватывавшую весь мир. И вся так называемая современность с IELTS и TOEFL, компьютерами и программами, написанными на английском, и англоязычными брендами, является наследницей системы управления, которая была свойственна этой империи. Отсюда и вездесущий английский язык. Даже сейчас, когда я произношу это, я вынужден употреблять – прямо или косвенно – огромное количество английских слов.

– Кстати, в качестве любопытного ментального эксперимента было бы интересно представить себе мир, в котором колониальную империю построила не Англия, а Россия, – поддержал направление дискуссии Петя. – По всему миру сдают тесты по русскому типа TOEFL. И какая-нибудь Маня из Урюпинска приезжает в Новую Гвинею для того, чтобы учить русскому аборигенов в школах, с умным видом рассуждая на уроке об отличиях между ростовским и архангельским диалектами. Или вот еще классное прозрение в будущее: язык программирования на основе кириллицы.

– Ага, – согласился Андрей. –  А ведь в такую ситуацию все мы поставлены сегодня, будучи вынуждены выслушивать всю эту муть насчет разницы между кокни, техасским и австралийским английским. Смотреть фильмы, в которых как нечто само собой разумеющееся предполагается знание разницы между районами Бруклин и Бронкс. И копаться в технической документации, изучая Python, C++ и html.

– Ну хорошо. Допустим. Насчет причин доминации английского языка я с тобой соглашусь. Да и в международном прокате как-то не видно фильмов, посвященных Жулебино или Строгино. Даже про Мытищи ничего особенно не знают, в отличие от Гарлема. Но как вся эта условная доминация мешает нам?

– А ты думаешь, русские были исключением из этого процесса? В каждом из нас, как в индусах, корейцах и тайцах, есть условно-английская часть. Пришедшая вместе с волной модернизации, а затем – и постмодернизации. Вместе с музыкой, фильмами и интернетом. И мы ей, к сожалению, не всегда можем управлять. Часто всего лишь повторяем, воспроизводя предоставленные образцы, без их творческого осмысления. Это и есть пресловутый архео-модерн, культурная ситуация, в которой оказался весь мир, кроме Европы и англо-саксонских стран.

– Ты про то, что нынче модно говорить «хайп» вместо древнерусского…ээээ… «ажиотаж»? – приподнял бровь Петя.

– Дело не просто в моде. И не в конкретных словах. Дело в неудобной категориальной сетке, которая обуславливает наше восприятие мира на семантическом контуре. Которой ты не можешь так легко управлять, поскольку не знаешь системы этого управления, будучи в позиции хтонического плебса, а не норманнских завоевателей.  Понимаешь, о чем я? Она ведь даже не нашими предками была придумана. Мы никогда и не создали бы ничего подобного. А создали бы другое – своё. Вот я о чем. Надо построить свою категориальную сетку. Русскую.

– Ты это сейчас серьезно?

– Серьезней некуда, – кивнул Андрей. – Подумай только, к чему нас ведет эта английская семантика. К дальнейшему падению в пучину англо-саксонских представлений о рациональном субъекте и его позиции в мире. А какая у него позиция? Заниматься материей, изучая её, перегруппируя и переструктурируя, поскольку ничего больше, согласно этой семантике, в мире просто нет. А раз ничего больше нет, если отсутствует целое измерение способов восприятия, и реальными являются только комбинации атомов и полей, тогда абсолютно логичным и естественным становится поиск удовольствий в сложновыделанных формах материи, её, так сказать, ультрафиолетовых и инфракрасных проявлениях. Новых видах подгнивших сыров, сложных машин, яхт… Понимаешь? Ведь, согласно этому мировоззрению, больше негде и нечего искать. Так что вся капиталистическая система построена на стремлении выжать капли удовольствия из грязной лужицы материальных радостей. Вместо того чтобы галлонами пить чистейшую воду из источника творчества. – Петя молчал, не спеша отвечать. Андрей, видя такую реакцию, усилил нажим:

– Но это еще не всё. Не последняя степень деградации. Следующий логичный и естественный шаг на этом пути – дезинтеграция самого субъекта, раз уж он состоит из материи. Расчленение его на фрагменты, за сборку и апдейт каждого из которых впоследствии надо будет платить. Некоторые слабые толчки этого глобального будущего извержения ощущаются уже сегодня. Вот например лейблы. Имеются в виду даже не звукозаписывающие компании – с ними надо будет разбираться отдельно – а просто все эти бесконечные ярлычки "Versace", "Dolce-Gabana" и т.д. Чем они ценны? Если задуматься, лейбл снимает с потребителя ответственность по формированию собственной эстетической системы оценки – не только конкретного товара, но и вообще всего в мире. Является гарантией того, что кто-то грамотный и предположительно профессиональный уже поработал над этим. То есть, по сути, превращает сферу эстетики в такой же конвейер, которым стало всё остальное в капиталистическом мире. Расчленяет весь процесс эстетического выбора на запчасти, оставляя покупателю его место у выходной корзины конвейера потребления.

О каком творчестве может идти речь, если даже такой несложный процесс, как выбор, уже передоверен «профессионалам» за денежку? Как человек сможет работать с эстетическими гранями своего восприятия, активно трансформируя их, если неспособен даже на такое базовое усилие? – разойдясь, вопрошал Андрей, пытаясь заглянуть собеседнику в глаза, которые тот опустил в задумчивости.

– Хорошо. С этим я согласен. А почему это связывается именно с английским языком? Ведь капитализм – явление международное, – наконец поднял на него взгляд Петя.

– Потому что капитализм в текущем его виде является плодом культурной экспансии именно англо-саксонского менталитета. Не французского, не итальянского, не голландского – а именно английского, и – чуть шире – англосаксонского. Отсюда же – из англосаксонской семантической сетки – ориентация на материю. Дробление всего на этапы, общества – на производственные функции, и в целом концепция человеческой жизни как конвейера.

Для того чтобы противостоять этой концепции сегодня, недостаточно уже «просто ощущения» того, что это неправильно и что есть «что-то еще», вне и помимо этой роботической системы. Необходимо четкое, последовательное, предельно рациональное мировоззрение, демонстрирующее пределы и ограничения утлого капиталистического самосознания.

Настолько рациональное, чтобы показать псевдо-рациональность сложившейся сегодня системы, основанной на невежестве и отчуждении. Ведь она этой «рациональностью» гордится, и убеждена, что нет ничего рациональнее её самой. Именно в этом месте следует нанести удар. Показать, что есть нечто и повыше, и поумнее пресловутого англосаксонского конвейера.

– И ты полагаешь, что этим должны заниматься именно мы? – с легким вызовом поинтересовался Петя.

– А кто же еще? Ведь в нашем бессознательном смешались восток и запад, – ответил Андрей. – Поэтому нам удобно выполнять функцию метафизических переводчиков.

– Вообще-то то же самое можно сказать и про индусов, и про турок, и про евреев.

– Во-первых, у всех это смешение в разных пропорциях. И в большинстве случаев не-английская часть настолько слаба и задавлена, что не в состоянии сформировать собственный аппарат рефлексии, посредством которого можно было бы оценить другую часть. А во-вторых... Ну да, народов много. Поэтому и имеет смысл осуществить этот концептуальный прорыв темного савана капитализма первыми. Предложить миру такие культурные ценности, которые явно будут на порядок превышать основательно поднадоевшие англо-саксонские. Тем более что и маятник сегодня ощутимо качнулся в сторону разрушения старой культурной монополии Запада. Но ты прав в одном – для того, чтобы осуществлять культурную экспансию, надо, чтобы было что экспортировать. А что мы можем экспортировать сейчас?

– Как показывает практика, в основном – оружие, – с улыбкой ответил Петя. – Если уж не углеводороды и древесину. А ты прямо предрекаешь пожар русской культурной революции. Говоришь о каких-то парадоксально-рациональных способах восприятия, доведенных до предела своей противоположности. Где это всё?

– Может быть, ты удивишься, но похоже, что именно у нас. Точнее, сейчас, конечно, еще большей частью у Артура. Но я уже давно ощутил действенность его теории на практике, и ни капли не сомневаюсь, что он нам её передаст. Не знаю, будет ли той самой искрой эта теория или нет. Уверен только в одном: если русская культурная экспансия когда-нибудь состоится, это произойдет не под грохот танков и канонаду пушек, а под вразумительные и велеречивые переливы русского Логоса – осмысленного и милосердного…

Андрей замолчал, завидев Артура с Олесей, приближающихся к домику с легкими, безмятежными улыбками на лицах – и помахал им рукой. Обернувшись, Петя сделал то же самое. Почти помимо воли на губах обоих тоже стали намечаться улыбки. Странным образом атмосфера согласия мягко и вкрадчиво проникла на веранду. Всякое желание спорить и дискутировать исчезло.

© А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments