Под утро к Артуру, лежащему в гамаке на полянке, тихо подошла Олеся и, ни слова не говоря, растянулась рядом. Артур обнял ее, и некоторое время они молча покачивались, глядя на удивительно яркую россыпь Млечного Пути, растянувшуюся на все небо.

– Наверное, это прозвучит странно, – наконец начала разговор Олеся, – но после инициации я открыла глаза и поймала себя на том, что самым завораживающим кажется не свечение самих звёзд, как обычно, а зияние черного пространства между ними. Чернота была глубокой и почти осязаемой, материальной – пугающей, как будто я осталась с ней один на один, а сейчас наоборот: здесь, с тобой в обнимку, она почти незаметна, и все вокруг источает сияние.

– Ты знаешь, я люблю ночь, – поддержал эту эмоциональную тональность Артур, – но для меня все обстоит примерно так же: иногда кажется, что тьма всемогуща, она является подлинным бэкграундом реальности, а иногда темнота представляется теплым и живым обрамлением, лампадкой для звездного света. Интересно то, что окончательного ответа на вопрос, какое восприятие ближе к истине, нет – даже с позиций современной космологии. С одной стороны чернота космоса дает надежду – ведь она намекает, что мы живём в расширяющейся вселенной. Иначе все небо давно было бы белым от звездного света. А если вселенная расширяется, а не схлопывается, то есть шанс на вечность. С другой стороны, в случае постоянного расширения нас ожидает энтропия и медленная тепловая смерть. Как ты догадываешься, я предпочитаю надеяться на третий вариант, при котором удастся потенциально бесконечно балансировать на тонкой грани между расширением и сжатием.

Существует еще и альтернативный вариант интерпретации: тьма на бэкграунде нашей вселенной может быть обусловлена тем, что мы падаем в невероятно большую черную дыру. И делаем это уже очень, очень давно. Звучит страшновато, но с практической точки зрения лично для нас с тобой это мало что меняет.

– Спасибо, утешил, – печально улыбнулась Олеся. – Кстати, по поводу практики и своего кусочка вечности:

Только что, сразу после инициации, у меня был очень необычный сон. Почему-то относящийся к подростковому возрасту.

В этом сне я находилась, как ни странно, на рынке. Суета, грязь и достаточно неприятные человеческие отбросы вокруг. И я в подростковом возрасте посреди всего этого с мамой. Ей надо что-то купить. И мы все ходим и ходим по каким-то палаткам и ларькам. С неба серыми комками падает мокрый снег вперемешку с дождем, земля под ногами превратилась в жидкое месиво. Я хочу домой, в тепло и комфорт, но ощущаю, что в этой грязи придется пробыть еще очень долго. И вдруг от осознания запредельной, невыносимой отвратности всего окружающего мне становится удушающе-плохо. Как будто с головой накатывает тупая жгучая волна брезгливости – такая беспросветная, что хочется выть и мычать от отчаяния.

Чтобы не упасть, я опираюсь спиной на серый столб в облезлых обрывках рекламных бумажек, а все мое сновидческое подростковое сознание раздирает изнутри подступающее эмоциональное откровение: неужели всё в этом мире – такие же отвратительные кучки грязной материи? И вдруг мой затуманенный слезами взгляд падает на отражение в луже – и буквально впивается в него. Боясь хотя бы на секунду прервать контакт глазами со смутно опознаваемой фигурой в коричневом зазеркалье, я подхожу к луже так, чтобы было лучше видно.

Несколько минут, пока мама выбирает какие-то дешевые шмотки в одном из ларьков, я стою и безотрывно смотрю на свое грязное отражение, набираясь от этого созерцания силы и внутренней устойчивости. Отвратительная поверхность, которая выступает экраном, меня совершенно не беспокоит – гораздо важнее то, что скрывается за ней. Чудесным образом из этого напластования грязи на грязь рождается ощущение самораскрывающейся чистоты – незыблемой, надежной основы глубины бытия.

Это чувство было таким… таким далеким от любых проявлений нарциссизма. Дело было не в том, что отражаюсь именно я, а в этом парадоксальном рефлексивном удвоении, выбрасывающем за пределы блошиного рынка обыденности.

Олеся замолчала на некоторое время, затем продолжила:

– Сон оставил после себя странное, но приятное ощущение надежды: как будто само понимание того, что я вижу все через грязную лужу, дает возможность очищения…

– Ну что ж, поздравляю, – без тени иронии произнес Артур. – Полагаю, у тебя получилось.

– Что получилось? – перевела на него взгляд Олеся.

– Пережить важный фантазм, глубинное откровение, которое теперь предстоит детализировать и воплощать.

– Ты имеешь в виду это странное ощущение чистоты?

– Да. И трансцендентный потенциал, который в нем скрыт.

– И что мне теперь с этим делать? 

– Лелеять его, углублять и делать фундаментом своей практики. Практиковаться в таком взгляде на мир, который целиком пропитан этим ощущением, основан на нем.

– Но как? Как мне не потерять его? – прошептала Олеся.

– Просто не выпускай этот аспект реальности из поля осознания. Утвердись в таком восприятии, не давая ему сброситься, исчезнуть. Через некоторое время оно закрепится и станет постоянным фоном. В действительности все не так сложно. Ведь ты проделывала что-то подобное множество раз – в детстве.

 

Здесь действует что-то вроде правила целостной сборки: если способ восприятия собран в целостный психический орган, он жизнеспособен, силен и устойчив. На его структуры можно опираться в реальной практике. Если же целостный орган вырастить не удалось – то опираться на него нельзя. Он диссипирует, рассыпется, не будучи способным сохранить свою форму под давлением реальности. Это прекрасно иллюстрирует метафора с любой техникой: на собранном мотоцикле можно уехать, а вот на рассыпанных по земле запчастях, из которых он состоит,  нет. 

Вообще, у нормального взрослого человека таких "психических органов" множество: орган владения естественным языком, орган равновесия, логический, рефлексивный органы и т.д. Любой большой и серьезный навык поддерживается таким "органом". К сожалению, после выхода из детского возраста новых структур, как правило, уже не появляется. А нам нужно именно это – сознательное выстраивание и закрепление нового органа.

– И что это означает на практике? – спросила Олеся.

– Это означает, что у тебя должно быть достаточно глубоко детализированное описание структуры и способа работы этого органа. Ты должна отдавать себе отчет в том, как и что именно происходит.

– Насколько глубоким должно быть это описание? Можно ведь уйти целиком в этот самоотчет – и так и не добраться до реальных действий по созданию самого органа.

– Настолько глубоким, чтобы у тебя все получилось, – улыбнулся Артур. – Я не шучу. Это и есть окончательный критерий: хватило ли детализации для того, чтобы осознанно, с помощью рефлексии, создать себе новую психическую структуру. В общем-то для этого все и делается. Умение сознательно отращивать органы в данном случае важнее, чем какой-то конкретный из них.

Творчество по самоизменению – в том смысле, который я постоянно имею в виду, – это, по сути, и есть деятельность по формированию и укреплению новых психических органов.

– Хм… Тогда получается, что вся Бутылка представляет собой сложное переплетение постоянно работающих психических органов.

– Так и есть. Если сбросить со счетов то, что большая часть из них у большинства, как правило, как раз не работает – поскольку представляет собой «недоорганы». Разрозненные части.

Кстати, отсюда же вытекает, что те структуры, которыми ты обеспечиваешь рефлексию, – тоже психические органы, и они должны быть достаточно хорошо «собраны» для того, чтобы с этим справиться.

– А если они недостаточно хорошо собраны? – подняла бровь Олеся. –  Ничего не изменить? И их тоже? Получается какой-то замкнутый круг…

– То, что произошло с тобой во сне – и есть акт размыкания этого круга. Первичный акт творчества по созданию нового фантазма. Фантазма, который может стать основой для нового психического органа. С чем я тебя, собственно, уже и поздравил.

– Это все… достаточно сложно. Но обнадеживающе. В общем, хватит на сегодня откровений: у меня сейчас хорошее, устойчивое состояние. Пойду пересплю с этими мыслями, – удовлетворенно потягиваясь, протянула Олеся.

– Меня подожди, – откликнулся Артур, ловко выбираясь из гамака и помогая ей сделать то же. 


© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

You have no rights to post comments