На закате к Артуру, сидящему в гамаке на берегу, пришла Таня, и, ни слова не говоря, прилегла в соседний гамак. Некоторое время они молча раскачивались, глядя на медленно проступающие на небе звезды.

– Знаешь, парадоксально, – нарушила молчание Таня после того, как окончательно стемнело, – я сейчас поймала себя на мысли: почему-то самым успокаивающим является созерцание не самих звёзд, а черного пространства между ними.

– Может быть, темнота космоса даёт надежу, – ответил Артур, – ведь она существует потому, что мы живём в расширяющейся вселенной. Иначе все небо давно было бы белым от звездного света. А если вселенная расширяется, то потенциально у каждого есть шанс на сохранение каких-то отпечатков своей личности в вечности – если в итоге гравитация не пересилит, и пространство не вернется к сингулярности в результате Большого Схлопывания.

– Да, только почему-то эта чернота вдохновляет не всех, – откликнулась Таня.

– Вероятно, – улыбнулся Артур, – дело тут в том, что существует еще и альтернативный вариант интерпретации: тьма на бэкграунде нашей вселенной обусловлена тем, что все мы падаем в невероятно большую черную дыру.

– Ужас какой. Тогда, наверное, это уже давно выяснилось бы, – передернула плечами Таня, – ведь любое падение должно быстро закончиться.

– Не всё так просто. Поскольку эта дыра по определению должна быть супер-сверхмассивной, время падения может быть до невероятности растянуто. На миллиарды лет. Тем более, учитывая, что темнота окружает нас со всех сторон, согласно этой концепции, к настоящему моменту мы уже должны быть глубоко внутри горизонта событий. Так что достичь в этом вопросе однозначности не так просто. Однако тот факт, что бессознательно ты выбираешь именно позитивную интерпретацию, сам по себе вселяет надежду. Значит, твоя психика, прощупав все варианты, склоняется к тому, что шансы на свой кусочек вечности у тебя есть. Отсюда и любовь к созерцанию звездного неба.

– Спасибо, утешил, – печально улыбнулась Таня. – Кстати, по поводу своего кусочка вечности:

После вчерашней церемонии у меня был весьма яркий и необычный сон. Я так понимаю, сны были у всех – мой, судя по всему, касался того, что Лакан называл «стадией зеркала». Или, может быть, чего-то вроде «стадии зеркала-2».

Во сне я находилась, как ни странно, на рынке. На Черкизовском рынке. Суета, грязь и достаточно неприятные человеческие отбросы вокруг. И я в подростковом возрасте с мамой посреди всего этого. Ей надо что-то купить. И мы все ходим и ходим по каким-то палаткам и ларькам. С нега серыми комками падает мокрый снег вперемешку с дождем, земля под ногами превратилась в жидкое месиво. Я хочу домой, в тепло и комфорт, но ощущаю, что в этой грязи придется пробыть еще очень долго. И вдруг от осознания запредельной, невыносимой отвратительности всего окружающего мне как-то резко, ударно становится удушающе-плохо. Как будто с головой накатывает тупая жгучая волна брезгливости – такая беспросветная, что хочется выть и мычать от отчаяния.

Чтобы не упасть, я опираюсь спиной на серый столб в облезлых обрывках рекламных бумажек, а все мое сновидческое подростковое сознание раздирает изнутри подступающее эмоциональное откровение: неужели всё в этом мире – такие же отвратительные отбросы? И вдруг мой затуманенный слезами взгляд падает на отражение в луже – и буквально впивается в него. Боясь хотя бы на секунду прервать контакт глазами со смутно опознаваемой фигурой в коричневом зазеркалье, я подхожу к луже так, чтобы было лучше видно.

Несколько минут, пока мама выбирает какие-то дешевые шмотки в одном из ларьков, я стою и безотрывно смотрю на свое грязное отражение, набираясь от этого созерцания силы и внутренней устойчивости. Отвратительная поверхность, которая выступает экраном, меня совершенно не беспокоит – гораздо важнее то, что скрывается за ней. Чудесным образом я прикоснулась в этот момент к ощущению самораскрывающейся чистоты – даже не в себе, а всего лишь в искаженной и неполной мысли о своем возможном образе.

Это чувство было таким… таким далеким от любых проявлений нарциссизма.

Таня замолчала на некоторое время, затем продолжила:

– Сон оставил после себя странное, но приятное ощущение надежды: как будто само понимание того, что я вижу все через грязную лужу, дает возможность очищения…

– Мои поздравления, – без тени иронии произнес Артур. – Полагаю, у тебя получилось.

– Что получилось? – перевела на него взгляд Таня.

– Освоить новую грань самоосознания, новое эмоциональное qualia, которое теперь предстоит детализировать и развивать.

– Ты имеешь в виду вот это странное ощущение чистоты, рождающейся от брезгливости?

– Да. И потенциал надежды, который в нем скрыт.

– И что мне теперь с этим делать?

– Углублять его, делать фундаментом своей жизни и практики. Практиковаться в таком взгляде на мир, который целиком пропитан этим ощущением, основан на нем.

– Я так понимаю, это и есть пресловутая ментальная брезгливость? – Артур кивнул. – И как мне ее теперь не потерять? Как развивать и детализировать?

– Просто практикуй, сделай это ощущение постоянным критерием оценки и не выпускай из поля осознания. Через некоторое, не очень продолжительное время, оно закрепится и станет постоянным фоном. Если, конечно, все сделано правильно.

– А как понять, правильно или неправильно я все делаю?

– Здесь важно не усложнять. В действительности все не так трудно. Ты уже делала подобное множество раз – в детстве.

Давай приведу пример: детское сознание, постоянно специализирующееся на запоминании и воспроизведении визуальных образов, через некоторое время закономерно осваивает это и становится визуальным. По принципу параллакса оно как бы выбуравливает себе, формирует «под поверхностью», отделяющей внешнее от внутреннего, структуры и отделы, направленные на детализацию и дальнейшие операции с картинками. Так сказать, соответствующий психический орган. В результате получается художник, дизайнер или фотограф.

У каждого из нас есть множество таких психических органов, которые мы сформировали в ходе жизни, и теперь ими пользуемся. А множества других – нет. Просто потому, что они не сформированы.

– Ага. Правильно ли я понимаю, что любые серьезные изменения в восприятии и ощущении приживаются, только если обретают форму психического органа?

– Да. Здесь действует что-то вроде правила ватерлинии – если изменение «выше ватерлинии», собрано в целостный психический орган, то оно жизнеспособно, сильно и устойчиво. На его структуры можно опираться в реальной практике. Если же оно «ниже ватерлинии» и в орган не срослось – то опираться на него нельзя. Оно рассыпается, не будучи способным сохранить свою форму под давлением реальности. Это прекрасно иллюстрирует метафора с любой техникой: на собранном мотоцикле можно уехать, а вот на рассыпанных по земле запчастях, из которых он состоит,  нет.

– И из чего состоят эти психические органы? Я имею в виду, из каких запчастей?

– Если ставить вопрос так, то с некоторой долей условности можно можно сказать, что психический орган состоит из психической мышцы – того, что позволяет осуществлять направленное вниманием действие; психических нервов, дающих обратную связь на работу всей структуры; и психического каркаса, паттерна сборки, удерживающего всю конструкцию.

– Интересная метафора. Прямо-таки вдыхает новую жизнь в эзотерические разговоры о «тонких телах», – настроение Тани явно поднималось. – И к чему вся эта конструкция должна быть привязана? Есть ли управляющий центр?

– Конечно. Но у разных людей он находится в разных частях Бутылки сознания. У кого-то управляющий центр находится в эмоциональном контуре, у кого-то – в семантическом. Есть "органы", целиком расположенные в сенсомоторном. Это зависит от того, как именно шло развитие и формирование.

Вообще, если продолжать развивать этот аспект, у нормального взрослого человека множество разных психических органов: орган владения естественным языком, орган равновесия, математический, логический, рефлексивный органы и т.д. Все они, как ты понимаешь, привязаны к разным контурам.

– Ну хорошо. Поставим вопрос иначе: где лучше располагать управляющий центр в моем случае? Если говорить о развитии этого нового органа?

– В семантическом контуре, – однозначно-безапелляционным тоном заявил Артур. – Только так можно будет сделать его по-настоящему хорошо управляемым и подконтрольным. При этом отдельные части – например, эмоциональный каркас, позволяющий удерживать тонкий коридор направления на желаемое ментальное усилие, – разумеется, будут находиться в других частях Бутылки.

– А что это означает на практике – «в семантическом контуре»? – спросила Таня.

– Это означает, что у тебя должно быть достаточно глубоко детализированное описание структуры и способа работы этого органа. Ты должна отдавать себе отчет в том, как и что именно происходит.

– Насколько глубоким должно быть это описание? Можно ведь уйти целиком в этот самоотчет – и так и не добраться до реальных действий по созданию самого органа.

– Настолько глубоким, чтобы у тебя все получилось, – улыбнулся Артур. – Я не шучу. Это и есть окончательный критерий успеха: хватило ли у тебя детализации для того, чтобы осознанно, с помощью рефлексии, создать себе новый психическую структуру. В общем-то для этого все и делается. Умение сознательно отращивать органы в данном случае важнее, чем какой-то конкретный из них.

Творчество по самоизменению – в том смысле, который я постоянно имею в виду, – это, по сути, и есть деятельность по формированию и укреплению новых психических органов.

– Хм… Тогда получается, что вся Бутылка представляет собой сложное переплетение постоянно работающих психических органов.

– Так и есть. Если сбросить со счетов то, что большая часть из них у людей, как правило, как раз не работает – поскольку представляет собой «недоорганы». Разрозненные части.

– И тогда все искусство самонаблюдения состоит в том, чтобы детализировать внутренние процессы до такой степени, чтобы начать различать эту тонкую структуру, понять, как именно конкретный орган работает, – и нанести с достаточной для практики точностью на внутреннюю карту в семантическом контуре,  задумчиво глядя куда-то вниз, произнесла Таня. И, немного помолчав, продолжила:

А искусство генеративной медитации – в том, чтобы по намеченным на этой внутренней карте путям и направлениям осознанно сформировать новый, желаемый психический орган: но уже намеренно, систематично, а не как обычно это происходит с детства – хаотично и бесконтрольно.

– Ага. При этом надо учитывать, что те структуры, которыми ты обеспечиваешь рефлексию и генерацию, – тоже психические органы, и они должны быть достаточно хорошо «собраны» для того, чтобы все это осуществить.

– А если они недостаточно хорошо собраны? – подняла бровь Таня. –  Ничего не изменить? И их тоже? Получается какой-то замкнутый круг…

– Ну зачем же так пессимистично? Ты же у нас оптимист, – продолжал добродушно иронизировать Артур со своего гамака. – То, что произошло с тобой во сне – и есть акт размыкания этого круга. Первичный акт творчества по созданию новой эмоции. Эмоции, которая может стать основой, каркасом для нового психического органа. С чем я тебя, собственно, уже и поздравил.

– Это все… достаточно сложно. Но одновременно обнадеживающе. В общем, хватит на сегодня погружений: у меня сейчас хорошее, устойчивое состояние. Пойду пересплю с этими мыслями, – удовлетворенно потягиваясь, протянула Таня.

– Меня подожди, – откликнулся Артур, бодро выпрыгнув из своего гамака и помогая ей сделать то же. 


© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить