Артур прогуливался по пляжу Северного Гоа с Тимофеем, недавно прилетевшим погостить из России. Была удивительно тихая и свежая индийская ночь. Полная луна безраздельно царила над пространством, сотканном из звезд, притихшего Аравийского моря и мерного шелеста ровно накатывающих на берег волн. Олеся осталась в домике, отправив мужчин погулять вдвоем. По пути к ним прибился золотистый бич-дог и всю дорогу трусил где-то на расстоянии взгляда, изредка перегавкиваясь с другими собаками, как будто стараясь этой странной псевдо-защитой оправдать оказанное доверие.

Тимофей взахлеб рассказывал о положении дел в России, всё чаще упоминая оруэлловский "1984". Артур внимательно его выслушал, и, убедившись, что поток излияний иссяк, взял слово:

– Я думаю, любые аналогии такого рода следует проводить с осторожностью – обычно они слабо соответствуют реальности. У Оруэлла описана ситуация, в которой герой стоически сопротивляется окружающей социальной реальности, будучи, как ему кажется, полновластным владельцем того, что находится в пределах его черепной коробки. Действительность же, как обычно, значительно страшнее. Синтаксический контур, дающий возможность построения внутреннего языка, выстраивается культурой: таким образом, подобная интеллектуальная автаркия почти полностью исключена.

В результате коробка не только проницаема, но и заполнена изнутри фактически тем же, что находится снаружи. Так что безо всякого преувеличения можно сказать, что мир «проникающего внутрь двоемыслия» давно уже реализован на практике. Он прекрасно существует уже несколько тысячелетий – однако не благодаря какой-то супер-продвинутой технологии массового зомбирования, а просто в силу устройства самого механизма субъектности, языка, без которого человек не может полноценно жить и действовать. В отличие от "1984" эта система легко обходится без спец. служб.

С рождения человек попадает в среду, где всё основано на определенном синтаксисе, посредством которого следует воспринимать и категоризировать реальность. Мощность этой синтаксической системы на порядок превышает всё, что потенциально может создать ребенок – поэтому только какая-то особая упертость или удивительное стечение обстоятельств могут привести в редчайших случаях к небольшим выходам за пределы мейнстрима, сформированного этим описанием. Обусловленность начинается с языка, которым человек пользуется, продолжается социальными и поведенческими кодами и … никогда не заканчивается. Каждая культура и субкультура развивают свои нормативные способы соотнесения с реальностью. До тех пор, пока эти способы не осознаны, человек "залочен" как Айфон. Для того, чтобы хотя бы отчасти участвовать в принятии решений, реализующихся в собственной черепной коробке, требуется очень серьезная и глубокая деятельность по самонаблюдению и переосмыслению окружающего мира. По сравнению с этим вопли о том, что сейчас происходит в России, представляются смешными и поверхностными.

– Интересно... Тебя послушать, так все вокруг должны быть просто социальными зомби, – ухмыльнулся Тимофей. – Звучит крайне сомнительно, какая-то конспирология с "Рен-ТВ".

– Хорошо, – кивнул Артур. – Я согласен, сомнительно. Особенно сейчас, в интернет-времена. Давай для прослеживания исторической преемственности слегка дистанцируемся от момента настоящего и попробуем взглянуть на то, как этот код был реализован, например, при социализме, не возражаешь? И здесь нам поможет один показательный эпизод из моего университетского прошлого. На первой же паре по философии в качестве домашнего задания по теме "что такое философия?" фигурировали три великих автора: Кант, Гегель и… барабанная дробь... Огурцов! Огурцов, понимаешь?

– Пока не совсем.

– Кто такие Кант с Гегелем – в целом ясно. Но кто такой Огурцов?... И вот подобные персонажи, упоминание о который сейчас даже трудно найти в Википедии, всю вторую половину XX века тайным посредником вкрадывались между советским человеком и реальностью, формируя наше, по-настоящему национальное, ее восприятие. Восприятие, не связанное ни с православием, ни с самодержавием, ни с народностью; но абсолютно, безусловно русское. Разумеется, этот загадочный Огурцов никогда не был один – интерпретацию мира «по-нашему» обеспечивала целая маленькая армия «придворных философов», представленная Спиркиным, Мелюхиным и множеством им подобных. И Кант, и Гегель доставались рядовому гражданину всегда пропущенными – абсолютно без его ведома – через мощный фильтр интерпретации. Примерно так же, как нормы современного русского языка – такие, как отсутствие «ятей», – формировались вводившими их когда-то партийными функционерами. Кстати, обрати внимание, я не утверждаю, что это плохо. Мне лично современный русский язык без "ятей" очень даже нравится. Но от этого факт влияния незнакомых людей на определяющие структуры синтаксического контура никуда не исчезает.

Здесь может показаться, что сила каких-то там персонажей с кафедры сильно преувеличена, – неожиданно сменил тон Артур. – Как, спросишь ты, пузатые мужики в роговых очках, работающие за копейки в профильных институтах, могли повлиять на самое сокровенное – структуру самосознания человека?

– Да нет, – улыбнулся Тимофей. – Я не это спрошу, а скорее про то, что за структура у этого самосознания.

– Для ответа на этот вопрос придется рассмотреть генезис этой структуры, понять, как она развивалась, – мгновенно переключился Артур. – Проще всего это сделать, опять-таки, на примере языка. Скажи, часто ли ребенок создает свой, абсолютно независимый, новый язык?

– Думаю, никогда не создает, – пожал плечами Тимофей.

– Он впитывает и воспринимает язык своего окружения, так?

– Ну да. Если только не растет в семье билингво.

– Даже если и растет, все равно он черпает материал из имеющихся источников – пускай их больше, чем один. Если отвлечься, я могу привести тебе пример создания своего языка – скажем, это "эльфийский язык" Толкиена. Профессора филологии, жизнь положившего на то, чтобы хотя бы приблизиться к более-менее проработанной реализации своего детского фантазма, понимаешь? Да и то создавшего в итоге своеобразную смесь кельтского, финского, латыни и греческого. Вот настоящий масштаб проблемы, в полный рост встающей перед ребенком. Не можешь построить индивидуальный язык на своих принципах – изволь заимствовать. И делать это быстро. Тут расти надо, развиваться, строить синтаксический контур, побеждать в конкурентной борьбе…

То есть без посредников, являющихся для ребенка провайдерами решений по выживанию в этом непростом мире, он мало что может сделать. А кто эти посредники? Мама – папа? А они от кого получили лекала для сборки синтаксического контура, ценную информацию о том, как правильно смотреть на вещи, как жить и уверенно «колебаться вместе с линией партии»? Вот и высовывают свой нос из-за кулис "советские брахманы" – лысоватые мужики в возрасте, которые оказываются в конечном счете не такими уж нелепыми и бессмысленными проедателями гос. бюджета. Потому что создают новые концептуальные структуры, по которым, как по лыжне, потом и едет всё общество. Проблема, конечно, заключается в том, что таких "брахманских коалиций" обычно много – и они постоянно между собой конкурируют за право хоть немного определить структуру чьей-нибудь субъективности. И заграничные лысые мужики до совсем уж недавнего времени определяли это в значительно большей степени, чем наши. Плюс ко всему во "внутренней эмиграции" было достаточно много "альтернативных think tank'ов": например, южинский кружок, методологи Щедровицкого в Москве – и даже свой "питерский буддизм", представленный такими фигурами, как Торчинов, Терентьев и Парибок. Собственно, сложная картина переплетения и напластования влияния русских и зарубежных брахманских групп и дает нам картину глубоководных основ происходящих сейчас социально-мировоззренческих изменений.

– Да уж, как говорилось в одном старом анекдоте: "при капитализме человек эксплуатирует человека, а при социализме – наоборот..." – немного помолчав, промолвил Тимофей. – Вроде бы действительно так всё и было, как ты говоришь. Но ведь многие в Союзе про эту линию партии "советских брахманов" всё прекрасно понимали...

– Конечно! И некоторые даже активно-деятельно, стараясь выстроить свой собственный жизненный мир в рамках общесоциального и уходя в солипсическую "внутреннюю эмиграцию". Или уплывая за границу в поисках своего внутреннего Юга: как, например, Слава Курилов, спрыгнувший с борта лайнера в океан и трое суток вплавь добиравшийся до побережья Филиппин. Или Олег Соханевич, переплывший на надувном матрасе Черное Море. Но эти персонажи подобны косточкам, изредка попадающимся в вишневом варенье. 

– Хорошо. Почему же, в отличие от остальных, эти "внутренние диссиденты" сумели сохранить свое собственное восприятие реальности? Не-огурцовское? Не опосредованное всеми этими лысоватыми провайдерами диамата? – полюбопытствовал Тимофей.

– Полагаю, в этом серьезно помогал разрабатываемый внутри определенной части обитателей Союза "диссидентский" прото-язык. На основе «мицелия Чуковского».

– Что? – с некоторым недоверием переспросил Тимофей.

– Ну это я метафорически, конечно, – улыбнулся Артур. – Но тем не менее… Под поверхностью сознания советского человека всегда таился паттерн радикальной трансгрессии, хорошо замаскированный под улыбчиво-беззубое младенческое юродство. Эту ризоматическую структуру ввел туда один из "альтернативных брахманов" – Корней Чуковский. Только подумай: Бармалей, Айболит, Крокодил – все эти странные персонажи почему-то пронизаны символикой южных стран, которой потом вдохновлялись поколения запертых в Совке юных душою романтиков типа Славы Курилова.

Корней Чуковский – это наш Ноэм Хомский. Стержень, косточка внутренней оппозиции. Самый рейтинговый и активный советский диссидент, получивший, между прочим, звание почетного доктора Оксфордского Университета. С детства увлекавшийся английским языком и написавший не только известную книгу о ранних стадиях детского развития, но и работу о переводе «Высокое искусство». И этот факт, между прочим, не прошел для наших властей незамеченным. Ты знаешь, как «первая леди» Союза Крупская высказывалась насчет «Крокодила» Чуковского? "Галиматью эту ребятам нашим не давать... потому, что это БУРЖУАЗНАЯ МУТЬ". Вот так. И удалось отстоять свои позиции в Массолите Чуковскому только благодаря заступничеству Горького. Который, как ты знаешь, тоже был любителем пожить на Капри, в Италии.

– Когда смотришь на дело под таким углом, возникает вопрос, почему книги Чуковского вообще выходили и читались? – согласно кивнул Тимофей. – Да еще и детям. Да еще и в массовом порядке? "А лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли"... Это же чистейший делириумный бред, похлеще кэрроловского. Бред, надежно вводящий подрастающую молодежь в фарватер экспериментов по расширению сознания. Тут уже и до Тимоти Лири рукой подать.

– Факт остается фактом: Чуковский это сделал. И даже более того, пытаясь обойти цензуру – и между прочим, успешно: как царскую, так впоследствии и советскую, – Чуковский вышел за некие важные трансцендентные пределы синтаксического контура русского субъекта. Так же незаметно и безотчетно, как и последовавшая чуть позже по его стопам «советская психоделическая мультипликация». «Мойдодыр», например, стал совершенно особым явлением, сформировавшим структуру бессознательного нескольких поколений советских детей.

– «Вдруг из маминой из спальни, кривоногий и хромой…» – нараспев процитировал Тимофей.

– Да, – улыбнулся Артур. – В общем, после такого псевдо-фрейдистского пассажа любому школьнику становилось понятно, что Мойдодыр – это не просто зомби-раковина. И в юные головы закрадывались подозрения, что не всё так просто с кривоногим и хромым – это частенько и бывало стартовым триггером для формирования своего индивидуального мировосприятия.

Они остановились, присев на бревно на берегу недалеко от домика Артура. В освещенном проеме окна появилась Олеся и помахала рукой, после чего спустилась по лестнице и направилась к ним. Тимофей, почесывая под мордой подошедшую собаку, смотрел на полную Луну, парящую над морем, и думал о чем-то своем.

– Таким образом, Чуковский умудрился сформировать устойчивый канал трансгрессии советского бессознательного. Достаточно безобидный с точки зрения властей, направляющий порыв «выхода за пределы» не в русло прямого социального столкновения, а в какое-то особенное, полу-юродивое, полу-фантастическое, измерение.

– Да уж. Я даже помню, какое впечатление в детстве у меня было от его «Тараканища». Колбасило по всему мясокомбинату, – поддержал его Тимофей. – Однако мы немного отвлеклись. Ты говорил очень для меня интересные вещи относительно интерпретативных механизмов и возможности выхода за пределы...

– Ага. В общем, для противостояния мейнстримной машине интерпретации нужен свой "птичий" язык, а значит – микросообщество, которое способно на нем говорить. Если угодно, think tank, формирующий оригинальную картину реальности. 

– Слушай, ты сейчас абсолютно четко объяснил, зачем я сюда приехал. Как раз в надежде найти такое сообщество.

– Можешь считать, что ты его уже нашел, – улыбнулся Артур, обнимая подошедшую Олесю. – И даже принимаешь деятельное участие в становлении.

Тимофей не отвечал, он смотрел на луну со странным, довольно-мечтательным выражением. Артур с Олесей, обнявшись, сидели рядом. Собака, свернувшись клубочком, легла на песок и зевнула.

 

  © А. С. Безмолитвенный, 2016

 

 

You have no rights to post comments