Артур прогуливался по пляжу Южного Гоа с недавно приехавшим Мишей, программистом из Москвы, и его собакой. Была удивительно тихая и свежая индийская ночь. Полная луна безраздельно царила над пространством, сотканном из звезд, притихшего океана и мерного шелеста спокойно и ровно накатывающих на берег волн. Собака, экзотичная для этих мест австралийская овчарка, обрадованная неожиданно выпавшей на ее долю свободой от ошейника, как будто старалась всеми силами оправдать оказанное доверие, и резвилась на песке буквально на расстоянии вытянутой руки, не решаясь отбегать дальше.

Идеалистичный и немного наивный Миша, большой любитель фэнтези-стратегий онлайн, недавно ознакомился с теорией очередного французского левака и всю первую половину прогулки в течение получаса взахлеб рассказывал о грандиозных планах глобального переустройства мира.

Внимательно выслушав собеседника, задав вопросы в нужных местах и дождавшись, пока он по-настоящему закончит, Артур решил, что пришло время задать свои вопросы:

– Вот ты говоришь про внедрение новых социальных технологий. Про прогресс и компьютеризацию системы управления. А кто все это будет обеспечивать?

– В смысле? – немного обескураженно улыбнулся Миша.

– В самом простом и даже тривиальном смысле. Смотри, вот идем мы с тобой по берегу и видим башенку, – Миша поднял глаза и действительно увидел красивую башню с куртуазным флажком, развевающимся на фоне полной луны. Все-таки было недостаточно светло, так что цвет и символ, изображенный на флажке, оставались загадкой.

– Совсем не в стиле здешних мест, а? Давай попробуем представить, какая деятельность предшествовало этому? Даже для того чтобы просто поставить красивую башенку в псевдо-средневековом стиле хозяину пришлось приспосабливать ее под ресторан – а значит нанять команду, пустить внутрь этого чуда малоприятных незнакомых людей за деньги, закупить еду, постоянно думать относительно ее сохранности... И это всего лишь маленькая личная блажь относительно кусочка ностальгически-бутафорского средневековья. Чем же будет реально обеспечена реализация твоей большой социальной блажи? В условиях современного капиталистического общества?

– Но ведь СССР отправлял ракеты в космос и строил электростанции не за деньги…

– Вот-вот. Только такие режимы, как существовавший в СССР, и могли себе это позволить. Люди работали не за деньги, а просто под прессингом. Идеологическим или, чаще, реальным. Так или иначе. Ты же хочешь, насколько я понимаю, строить систему, основанную на радикально иных принципах. Без принуждения. Так?

Миша кивнул.

– Только это позволит сформировать альтернативу освежающему электрическому кнуту коммунизма и героиновому прянику капитализма. Ну что ж, похвально – с этим трудно не согласиться. Давай продумаем, чего в контексте структуры субъективной реальности должна требовать от человека подобная альтернатива. Значит, каждый человек в этой системе должен понимать, как, зачем и что именно он будет делать для общего блага. И что – не для общего. Понимать, без внешнего стимула, а по личному, так сказать, размышлению. И как же ты собираешься этого добиться? Как обеспечишь такую тотальную и весьма тенденциозную сознательность граждан?

– А чем тебе коммунизм не нравится? Разве это, в сущности не то же самое?

– Ну а тебе-то как кажется? Не подумай, что я категорически против коммунистической идеи. Просто с ее реализацией постоянно возникают свои, вполне предсказуемые, проблемы. И нам ли, родившимся в СССР, о них не знать?

– И что же это за проблемы?

– В первую очередь, застой. Вспомни начало восьмидесятых. Застой как явление постоянной фиксации сознания на небольшом объеме осмысляемого. Закономерно становящегося от этого утлым и однонаправленным. Застой и очереди. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что соц. строй сформировал в наших людях особую «психологию очереди»?

– Конечно, задумывался. Но интересно, что ты на эту тему скажешь.

– Люди в СССР были сформированы идеальным образом для того, чтобы стоять в очереди. На квартиру, на машину, гараж… за колбасой, в конце концов. Очереди были долгосрочными, среднесрочными и краткосрочными. Куда бы ни направлял свой ментальный взор наш гражданин, просчитывая свое будущее, он неизменно упирался в очередь.

Для того чтобы стоять спокойно, раз уж по-другому нельзя, и при этом получать реальные бонусы от жизни, приходилось приспосабливать сознание, сужая его настолько, чтобы улавливать значимую ближнюю перспективу – спину впереди стоящего, фигуру стоящего сзади и конечно же позицию относительно кормушки. Только это и давало возможность надеяться уловить крупицы реального преимущества при системе очереди – не растеряться, вовремя подхватить свой шанс и продвинуться в нужный момент еще на полкорпуса, по возможности опередив конкурентов. То есть соратников по соц. соревнованию.

Никакого рационального долгосрочного расчета на рациональную последовательность собственных действий при такой конфигурации и в помине нет. В ситуации монополизации ресурса раздающими человек, стоящий за своей пайкой в очереди, не способен ничего всерьез рассчитывать. Потому что от него ничего всерьез не зависит. Кроме тех самых микро-моментов перехвата инициативы у зазевавшихся соседей.

Так вот. Помнишь, ты спрашивал, в чем причина массового обращения дружно строивших до этого коммунизм граждан в православие?

Дело в том, что на такую модель психики прекрасно ложится религиозность. Бог органично вписывается в экзистенциальное пространство, воспринимаясь как податель благ и распределитель места в очереди. Место, таким образом, приобретает сакральный, сертифицированный сверху, статус.

Однако гражданам приходилось не только стоять в очередях и выслуживаться перед начальством, т.е. активно приспосабливаться к окружающему социуму, но и иметь некоторые отношения с реальностью. Хотя бы для того, чтобы продуктивно валить лес или работать на заводах.

А это требовало определенных корректировок. Поддержки, необходимой как компенсация того странного, почти несовместимого с реальностью, искажения, которое внесено в когнитивный аппарат ментальностью советской очереди.

И дело тут не только в принудительности идеологии марксизма-ленинизма, повсеместно насаждаемой вездесущими политруками, дело в гораздо более глубоких пластах восприятия реальности. В том, как на самом деле, под защитным кожухом черепа, осуществлялось восприятие реальности советским человеком.

В «1984» у Оруэлла описана малореалистичная ситуация, в которой герой стоически сопротивляется окружающей социальной реальности, будучи, как ему кажется, ординарным владельцем того, что находится в пределах его черепной коробки. Действительность же, как обычно, значительно проще и страшнее. Коммуникативная подложка общества, дающая субъекту возможность самосознания, сплетена таким образом, чтобы почти исключить возможность возникновения таких «автономных боевых механизмов по восприятию реальности», отделенных от мира своей непроницаемой черепной коробкой.

Коробка не только проницаема, но и заполнена изнутри фактически тем же, что существует снаружи. Мир «проникающего внутрь сознания двоемыслия» давно уже реализован на практике. Он прекрасно существует, как минимум, несколько столетий – причем, не благодаря какой-то супер-продвинутой технологии массового зомбирования, а просто в силу устройства самого механизма субъективности, без которого человек не может полноценно жить и действовать. Реализован в России, США, Европе, Китае и где угодно еще. И спец. службы здесь ни при чем. Это просто модель, неотделимая от самой сути передачи по цепочке поколений в человеческих сообществ.

С рождения человек попадает в среду, где все основано на определенных интерпретативных механизмах, синтаксисе, посредством которого следует воспринимать реальность. Мощность этой синтаксической системы взаимоувязанных диспозитивов описания мира настолько выше всего, что может создать в раннем возрасте ребенок, что только какая-то особая упертость или удивительное стечение обстоятельств может привести в редчайших случаях к формированию чего-то в картине мира, выходящего за пределы мейнстрима, сформированного этим описанием. Обусловленность эта начинается с языка, которым человек пользуется, продолжается социальными и поведенческими кодами и … никогда не заканчивается. Каждая культура и суб-культура развивает свои нормативные способы и аспекты соотнесения с реальностью. Для того, чтобы хотя бы отчасти участвовать в принятии решений, реализующихся в твоей черепной коробке, требуется очень серьезная и глубокая деятельность по самонаблюдению и переосмыслению окружающего мира. Что очень редко можно наблюдать при социализме.

– Интересно. Тебя послушать, так все вокруг должны быть просто какими-то зомби.

– К счастью, есть исключения. Я как раз про то, что уровень внутренней работы, которую постоянно необходимо осуществлять, чтобы быть одним из них, серьезно недооценивается. Занимая подобную позицию, просто нельзя оставаться неискушенным простецом в отношении своего сознания и культурных кодов, на которых оно основано. По крайней мере, после Просвещения. Ведь обретение хотя бы частичного контроля над своим мышлением и восприятием предполагает личное открытие – обычно происходящее в ходе глубокого размышления или медитации – механизмов субъективности, заложенных в основе нашей цивилизации, как минимум, с Нового Времени. Да еще и постоянно прирастающих каждым новым поколением, формирующим свои прихотливые извивы Большой Истории. И седиментируясь, откладываясь, накапливаясь, эти извивы образуют очередные завитки внутренней структуры того, «как теперь принято смотреть на мир».

– Все это… сложно, – поморщившись и глядя в песок, сказал Миша. – Я ощущаю, что за твоими словами есть какой-то смысл, но ухватить его, честно говоря, пока не могу.

– Давай я попробую пояснить. Наверное, здесь мне поможет один показательный эпизод. В первый же лекционный день пребывания на философском факультете МГУ в качестве домашнего задания нам задали читать следующих трех авторов: Кант, Гегель и… Огурцов! Огурцов, понимаешь?

– Пока не совсем.

– Вот этот странный персонаж Огурцов тайным посредником постоянно вкрадывался между советским человеком и реальностью, формируя наше, по-настоящему национальное ее восприятие. Восприятие, не связанное ни с православием, ни с самодержавием, ни с народностью; но абсолютно, безусловно русское. Разумеется, он был не один – интерпретацию мира «по-нашему» обеспечивала целая маленькая армия «придворных режимных философов», представленная также Спиркиным, Мелюхиным, и множеством им подобных.

Само восприятие реальности рядового человека было опосредовано – абсолютно без его ведома – ими. Примерно также, как нормы современного русского языка – такие, как отсутствие «ятей», – опосредованы вводившими их партийными функционерами. Кстати, опять же, обрати внимание, я не утверждаю, что это плохо. Мне лично современный русский язык без ятей нравится гораздо больше. Но от этого факт влияния малознакомых нам людей на структуру изложения, а значит, отчасти и на структуру мышления, остается.

Здесь может показаться, что влияние каких-то там персонажей с кафедры – это преувеличение. Как, спросишь ты, жирноватые и не всегда трезвые мужики, работающие на пол-ставки, могут повлиять на самое сокровенное – структуру самосознания человека?

Для ответа на этот вопрос нужно понять, что такое развитие вообще. Проще всего это сделать, опять-таки, на модели языка. Скажи, часто ли ребенок создает свой, абсолютно независимый, новый язык?

– Конечно, нет. Никогда не создает.

– Он впитывает и воспринимает язык своего окружения, так?

– Ну, да. Если только он не растет в семье билингво.

– Даже если и растет, все равно он черпает структуру из имеющихся источников – пускай их больше, чем один. Если отвлечься, я могу привести тебе пример создания своего языка – скажем, это эльфийский язык Толкиена. Профессора филологии, жизнь положившего на то, чтобы хотя бы приблизиться к более-менее разработанной реализации своего детского проекта, понимаешь? Да и то создавшего в итоге своеобразную смесь финского, латыни и греческого. Вот настоящий масштаб проблемы соотношения заимствования и своего, в полный рост встающей перед ребенком. Не можешь построить все сам – изволь заимствовать. И делать это быстро. Тут расти надо, развиваться, побеждать в конкурентной борьбе…

То есть без посредников, являющихся для ребенка провайдерами решений по выживанию в этом непростом мире и даже саморазвитию – совершенно реальному, поскольку саморазвитие отчасти дело коллективное – он мало что может сделать. Из-за ограниченности ментального ресурса, что бы это ни значило. А кто эти посредники? Мама – папа? А они от кого получали в своем детстве и продолжают получать сейчас ценную информацию с корректировками о том, как правильно смотреть на вещи, как жить и «колебаться вместе с линией партии»? Вот и появляются на сцене лысоватые мужики с пузцом, которые оказываются в конечном счете не такими уж нелепыми и бессмысленными проедателями гос. бюджета. Потому что являются источниками крупиц нового, новых структур, по которым, как по лыжне, потом и едет все общество. Проблема, конечно, заключается в том, что таких коалиций неглупых мужиков много – и они постоянно между собой конкурируют за право хоть немного определить структуру чьей-нибудь субъективности. И заграничные мужики до совсем уж недавнего времени определяли это даже в большей степени, чем наши.

Итак, бессознательное впитывание некоторых способов интерпретации реальности углубляет и разрабатывает определенные ее аспекты, а другие – делает почти совершенно невозможными. И в случае с сознанием «очереди» почти исключено было одобряемое развитие гедонистической направленности. Отсюда и весьма специфические советское представление о том, что жить надо «как люди», позаимствованное из оглядывания на впереди-  и сзади-стоящих.

– И что же, ты хочешь сказать, что в нашей стране не было хорошей жизни?

– Конечно, была. Да и сейчас есть. Просто раньше хорошую жизнь у нас заклеймляли как антисоциальную, а теперь называют романтикой и за большие деньги продают по капле условия для ее реализации.

– Это как?

– Очень просто. Для того чтобы просто посидеть на берегу моря под хорошую музыку или вообще без таковой – примерно, как мы сейчас – у нас, на севере, приходится платить. И платить немало. Это тянет как минимум на хороший ресторан в Репино. Потому что просто сидеть и смотреть на звезды ночью как минимум холодно. Ветер дует. Да и небезопасно. А в Индии или Тайланде, например, это попросту бесплатно. И опасности, как ты сам можешь заметить, практически никакой. Здесь она просто не чувствуется. Сиди себе хоть всю ночь. Медитируй.

– А в странах Европы, что, не так? Там вроде бы тоже холодно?

– В северной Европе, там, где холодно – все почти так же, как и у нас сейчас. Просто денег на «романтику» у людей больше. Однако небольшие отличия все же есть. Если в Европе тебе холодно – пожалуйста, уезжай на юг. В бывшие колонии. Там этому никто никогда не мешал. Со времени Великих географических открытий. У нас же только с 90-х годов прошлого века появилась такая возможность. Да и то весьма шаткая и иллюзорная. Ты прекрасно понимаешь, что уехать в ЮВА с паспортом Евросоюза и родным английским, на котором все вокруг говорят, и с российским паспортом – два принципиально разных жизненных опыта. И в плане виз, и в плане отношения.

– Вот ты сейчас говоришь, и странное впечатление возникает. Вроде бы действительно так и есть. Но ведь хорошая жизнь – это совсем не только бабки. Это в первую очередь внутреннее состояние, что ты, безусловно, должен понимать. Да и в Союзе люди это понимали.

– Смотря какие. Кое-кто понимал. Некоторые даже активно-деятельно, убегая и уплывая из Союза несмотря на то, что «можно быть счастливым и в холодной коммуналке»: например, Слава Курилов, спрыгнувший с борта лайнера в океан и трое суток вплавь добиравшийся до побережья Филиппин, или Олег Соханевич, переплывший на надувном матрасе Черное Море. И обрати внимание, оба – люди, сознательно и долго выстраивающие свой внутренний мир. Первый – достаточно продвинутый йог и писатель, а второй – скульптор. При этом что-то все-таки заставило их искать других условий для реализации своих внутренних надежд и стремлений. Если не верить Оруэллу относительно непроницаемости черепной коробки, то и твое внутреннее состояние окажется на поверку не таким уж и внутренним.

– Хорошо. Почему же, в отличие от остальных, эти персонажи сумели сохранить свое собственное восприятие реальности? Не-огурцовское? Не опосредованное всеми этими провайдерами по описанию мира?

– Полагаю, это даже не полностью их личное восприятие, а сильно акцентированная часть общесоветского, живущего в бессознательном каждого русского человека в двадцатом веке. Это то, что можно назвать «эффектом Корнея Чуковского».

– Что?

– Ну это я метафорически, конечно. Но тем не менее… Ответ: примерно по тем же причинам, которые привели в итоге все общество в целом к отказу от коммунистической идеологии. Под поверхностью бессознательного советского человека всегда таился хорошо замаскированный под улыбчивое юродство паттерн радикальной трансгрессии. Только подумай: Бармалей, Айболит, Крокодил – все эти персонажи Чуковского почему-то пронизаны символикой южных стран, которой потом вдохновлялись поколения запертых в Совке юных душою романтиков типа Славы Курилова.

Корней Чуковский – это наш Ноэм Хомский. Стержень внутренней оппозиции. Самый рейтинговый и активный советский диссидент, получивший, между прочим, звание почетного доктора Оксфордского Университета. С детства увлекавшийся английским языком и написавший не только известную книгу о ранних стадиях овладения языком у ребенка, но и работу о переводе «Высокое искусство».

И этот факт, между прочим, не прошел для наших властей незамеченным. Ты не знал, что «первая леди» Союза Н.И. Крупская, ставшая членом Наркомпроса, дала в «Правде» 1928 года разгромную характеристику «Крокодилу» Чуковского? Абсолютно четко заявила, что ничему хорошему эта «невероятная галиматья» научить не может и вынесла приговор: «Крокодил» ребятам нашим давать не надо... потому, что это БУРЖУАЗНАЯ МУТЬ.

Вот так. И удалось отстоять свои позиции в Массолите Чуковскому только благодаря заступничеству Горького. Который, как ты знаешь, тоже любил жить в Италии.

Задумывался ли ты когда-нибудь над тем, почему книги Чуковского вообще читали? Да еще и детям. Да еще и в массовом порядке? Это же, как представляется на первый взгляд, чистейший делириумный бред, похлеще кэрроловского – который, кстати, был для Корнейчукова своеобразным прообразом. Бред, надежно вводящий образами наподобие Чудо-Дерева подрастающую молодежь в фарватер экспериментов по расширению сознания.

– Тогда уж больше Тимоти Лири попахивает, – усмехнулся Миша.

– Как тебе будет угодно. Но факт остается фактом: пытаясь обойти цензуру – и между прочим, успешно: как царскую, так впоследствии и советскую – Чуковский вышел за некие важные трансцендентные пределы конструкции субъекта Нового Времени. Так же незаметно и бессознательно, как и последовавшая по его стопам «советская психоделическая мультипликация» конца 80-х и русский рейв начала 90-х.

«Мойдодыр», например, стал совершенно особым явлением, гештальтом восприятия, сформировавшим структуру бессознательного нескольких поколений советских детей.

«Вдруг из маминой из спальни, колченогий и хромой…» – казалось бы, здесь мы имеем дело с почти фрейдовской сценой, однако дальше следует внезапная переориентировка на сублимацию.

Чего стоят пресловутые «А лисички взяли спички»…? Эсхатология подожженного и горящего моря значительно превосходит по своему воздействию на неокрепшую детскую психику кадры лавы, выжигающей море после извержения на Гавайских островах, – Артур витийствовал, а Миша, присев и почесывая под мордой собаку, смотрел на него, патетически воздевающего руку на фоне полной Луны, и думал о чем-то своем.

– Таким образом, Чуковский, очевидно, отчасти благодаря дарам своего Чудо-Дерева на даче в Репино – обрати внимание, она у него все-таки была – умудрился сформировать устойчивый канал трансгрессии советского бессознательного. Достаточно невероятный в контексте генеративного порождения смыслов, чтобы осуществить прорыв и впрыснуть базовые коды для прорастания нового, но при этом относительно безобидный с точки зрения властей – канализирующий порыв «выхода за пределы» не в русло прямого социального столкновения, а в какое-то особенное, полу-юродивое, полу-фантастическое, собственноручно созданное им, измерение.

– Да уж. Я даже помню, какое впечатление в детстве у меня было от его «Тараканища». Колбасило, метафорически говоря, по всему мясокомбинату, – поддержал его Миша, – Однако мы немного отвлеклись. Ты говорил очень для меня интересные вещи относительно интерпретативных механизмов и возможности выхода за пределы мейнстрима.

– Ага. Выход за пределы мейнстрима. Давай перейдем на время совсем на другой уровень, экономико-социальный – более прозаический и приземленный – а потом снова вернемся к структуре субъекта. Ну что ж, символически я могу представить его в виде пирамиды. Снизу – грязь. Банальная грязь жизни. Соприкосновение с ней, конечно же, неприятно. А главное – совершенно не полезно. В этой грязи находится большое количество людей, занимающихся «реальным» трудом для того, чтобы заработать себе на жизнь. Этим они открывают дорогу всем, условно говоря, «сидящим» на их шеях. Т. е. всем остальным этажам социального здания.

Одинаково ли приятно находиться во всех остальных местах пирамиды? Ответ – нет. Хотя вроде бы почти всем необходимым человек обеспечен – и для добычи ему даже из теплых офисов и квартир выходить не приходится. Причина заключается в давлении, оказываемом сверху. Начальниками, чиновниками, полицией и т. д. «Атмосферный столб» второго и десятого ярусов нашей воображаемой пирамиды совершенно различен.

Поэтому все и стремятся наверх, ожидая, что там-то и начнется настоящая свобода без давления. Метафорически на нашей схеме позиция на вершине будет соответствовать ситуации, где нет уже никого, способного «прессануть» или нагрузить неприятной работой.

Но! Сам путь наверх достаточно неприятен и связан с необходимостью изворачиваться и кривить… тем, что внутри. Учитывая, что иногда это путь длиною в жизнь – получается как-то… некомильфо. С другой стороны, теоретический анализ показывает: чтобы хорошо и свободно чувствовать себя в мире, совершенно необязательно бороться за право вылезти на самую вершину. Достаточно находиться хотя бы на втором ярусе. Главное – с краю. Чтобы была точка соприкосновения с внешней, за пределами социума, реальностью. Но при этом – не снизу. Где это соприкосновение постоянно проявляет себя в таких формах…

– Подожди-подожди. Ты сейчас абсолютно четко объяснил, почему я выбрал дауншифтинг. Просто тютелька в тютельку! Идеально. И ведь действительно – так и есть. Здесь я гораздо счастливее, чем в московских пробках просто потому, что все необходимое есть, а свободы для творчества и развития того, что ты называешь «своим способом интерпретировать реальность» гораздо больше. Просто выпрыгнув на склон пирамиды дауншифтинга!

– Ну, здорово, – улыбнулся Артур, – Рад, что смог помочь.

– А что насчет структуры субъекта?

– Давай рассмотрим, что мы понимаем под Я. Что имеем в виду, когда говорим о субъекте?

– Декартовское cogito. «Я мыслю, следовательно я существую». Чем тебя не устраивает это высказывание? Разве оно не несомненно?

– В такой формулировке, которую избрал Декарт, – несомненно. Но в том-то и дело, что сама эта констатация еще не позволяет сделать что-либо реальное, и проблемы с этим Я начинаются дальше – при попытке вывести из нее практически значимое содержание. Неслучайно сам Декарт после этого эпохального умозаключения делает странные и ничему не соответствующие, с точки зрения современного человека, выводы относительно Бога. И именно здесь скрывается действительно важная связь воображаемого и символического.

– Поясни.

– Помнишь наш разговор еще в России – об имени Бога? Когда мы пытаемся помыслить о том, что такое Бог, то спотыкаемся на первом же шагу – проблема заключается в том, мы связываем с именем «Бог» некоторое представление. Просто потому, что так устроен наш символический аппарат по интерпретации смысла слов. Так? Ведь если подходить к мысли о существовании Бога серьезно, ни одно представление гарантированно не должно быть способно его вместить. Значит, слово «Бог» – это просто слово. И образ, ассоциация, возникающие у нас в сознании в связи с ним, совершенно точно не соответствуют тому, что должно этим словом подразумеваться. Здесь проявляется разница между воображаемым – тем, что мы ощущаем и представляем как смысл, – и символическим – тем значением, к которому должно отсылать само понятие.

Но ведь точно такая же проблема есть и в связи с «Я». Проблема даже не в том, что Я вовсе не существует. Проблема в том, что ты никогда не можешь быть уверен, что то представление, которое ты связываешь с символом «Я», соответствует какой-то действительной внутренней реальности. И если даже соответствует, то какой ее части? Насколько то, что с ним связывается, описывает именно реальность твоего устройства, а насколько является натяжкой и некритично воспринятым эзотерическим вымыслом? Или просто продукцию очередного Огурцова… Насколько этот смысл для тебя детализирован, уточнен? И в каком именно аспекте он эту пресловутую внутреннюю реальность описывает?

Понимаешь?

– Похоже, да. Это действительно… круто. Как-то я не продумывал этого раньше вот так… глубоко и честно. Получается, что… в жизни гораздо меньше несомненностей, чем я привык думать. И даже насчет себя я постоянно ошибаюсь. Поэтому и формулирую так расплывчато и нечетко – как пятно, которое проще зацепить ракетой мысли при ковровой бомбардировке мышления. А что тогда насчет реального? Как можно вообще к нему прорваться сквозь такое нагромождение интерпретаций? Существует ли оно?

– Прямо сейчас ты воспринимаешь его.

– В каком смысле?

– Закрой один глаз и посмотри на меня. Получилось? Хорошо. Можешь ли ты теперь перенести внимание на то, что видит закрытый глаз?

Миша послушно прикрыл левый глаз ладонью – в ответ на это странное действие собака издала идущее на понижение «ууу…» и обнюхала его ухо.

– Да. В общем-то это даже несложно. Картинка будто разделена на две части, как в фильмах Тарантино: содержательную часть, в которой я вижу тебя, и вторую, содержащую изображение с закрытого глаза. Кстати, она даже не совсем черная. Какие-то всполохи на сером фоне.

– А до того, как я обратил на это твое внимание, ты отдавал себе отчет в том, что все-таки воспринимаешь вторым – закрытым – глазом?

– Нет. Сто раз в жизни закрывал один глаз, например, когда читал ночью со смартфона – так почему-то удобнее – но всегда воспринимал только «содержательную» картинку.

– А еще больше раз ты закрывал оба глаза, – улыбнулся Артур. – Итак, к чему это все? К тому, что абсолютно в том же смысле ты воспринимаешь на каком-то – пока для тебя неопределенном – уровне ты воспринимаешь подложку своей реальности. Она всегда с тобой, на бэкграунде любого ментального акта и любого усилия. Каждую секунду. Просто требуется произвести достаточно мудреную операцию по нахождению особых условий, создающих зазор между воображаемым и символическим, чтобы показать это сознанию. Сделать очевидным и ощутимым.

Миша не отвечал. Он продолжал экспериментировать с руками, прикрывая то один глаз, то другой, глядя на отражающуюся в океане луну. Собака же прекратила его обнюхивать, легла на песок и облизнулась.

 

  © А. С. Безмолитвенный, 2016

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить