piastrВ конце мая к Артуру на Гоа приехал старый университетский приятель Петя – психолог, специализирующийся на проведении терапевтических групп.

Похожий на небольшого юркого колобка, лысоватый и демонстративно-озорной Петя при попадании в новое место был, как обычно, подчеркнуто эмоционален – и, появившись на пляже, первым делом с брызгами и профессиональным уханием опытного массовика-затейника ринулся в море.

Выбравшись на берег и закурив, он как бы невзначай поинтересовался:

– Ну, и где же тут у вас кучи мусора? Где пресловутая грязь?

– А она обязательно должна быть? – откликнулся вопросом на вопрос Артур.

– Как это? Везде написано, что в Индии жуткая грязь и антисанитария. А я вот пока что-то особенно не наблюдаю.

– Я вот тоже, сколько живу, что-то не особенно наблюдаю. Так, в гомеопатических дозах, на уровне среднего Подмосковья.

– Получается, врут всё про Индию в интернетах? Я человек брезгливый, но здесь даже бич-доги, как оказывается, довольно опрятные и ухоженные, – отметил он, почёсывая будто специально для этого подошедшего пляжного пса.

– Конечно. Каждый день купаются, – кивнул Артур. – А по поводу мусора: попробуй побывать в крупных индийских городах типа Дели или Мумбаи. Сразу всё станет ясно. Индия очень разная.

– А сами индусы брезгливость на улицах этих своих городов не испытывают?

– Смотря какие. Брахманы – конечно, испытывают. И тщательно себя от разного рода грязи ограждают. Социально, экономически и территориально. Кшатрии и вайшьи – тоже. Но в разной степени.

В Индии вообще становится без дополнительных пояснений очевидным, что брезгливость – это то, что действительно отличает людей от животных. Посмотри на собаку, спокойно лакающую воду из грязной лужи, посмотри на кота, слизывающего остатки корма с грязного кафеля – и задайся вопросом: ты бы смог поступить так же? Вообще, кажется даже странным, что такому в общем-то простому и самоочевидному основанию человечности, как брезгливости, уделяется так мало внимания в разного рода «серьезных» научных исследованиях. Тебе вот приходилось видеть такие работы на кафедре в твоем ВУЗе?

– Про брезгливость-то? Пожалуй, нет, – пробормотал Петя.

– И мне нет. А вместе с тем именно это усилие по постоянному удержанию необходимой дистанции между собой и любым потенциальным загрязнителем лежит в основе рефлексивного сознания, – с легким налетом иронии провозгласил Артур. – Можешь считать это моим сильным тезисом.

– Тебя послушать, так окажется, что брезгливость, а не труд, сделала из обезьяны человека.

– Полагаю, так и есть. И более того – эволюция продолжается по этому направлению и сегодня. Что такое эстетика как не предельно, болезненно развитое ощущение брезгливости по отношению к достаточно нейтральным на первый взгляд формам и действиям? Таким как безобразное или бездарное? Те же индийские брахманы воспринимают пробуждающееся в ребенке чувство прекрасного как дальнейшее развитие и очищение базового нежелания соприкасаться с разного рода помоями. Только после первоначального, минимально необходимого физиологического очищения значимость приобретают уже другие сферы: эмоциональная, ментальная и т.д. Можно сказать, что по мере осознания самой возможности этого человек стремится всё меньше бывать в неприятных состояниях, пользоваться неряшливыми концептуальными построениями, оберегая от них психику так же, как тело от грязи.

– Кстати, об этом, – с живостью откликнулся, приподнявшись на лежаке, Петя. – Читал тут, знаешь ли, одну любопытную публикацию из мира нейрофизиологии, наподобие "эффекта резиновой руки" – о том, что человек, долгое время управляющий героем при помощи джойстика, начинает бессознательно полагать, что джойстик это часть его тела. Примерно так же, как слепой ощущает, что его орган осязания находится на конце палочки. Мне почему-то сразу вспомнилось незабвенное «нанизывание» от 5 до 7 классических тел в эзотерике. И вот, ты сейчас примерно об этом же говоришь. Эмоциональное, ментальное и всякие другие тела. Понятно, что использование слова «тело» и в том, и в другом случае – определенная натяжка…

– И еще какая! – улыбнулся Артур. – Заметно смещающая для западного человека все акценты и перекраивающая смыслы. Метафорика "тела" в культуре Индии и Тибета прорастала сквозь культурный пласт, резко отличающийся от нашего, и имеет совершенно другие коннотации. И даже там "тело" не более чем натяжка. Начнем с того, что язык – вообще система натяжек. В каждом высказывании можно выделить прямой и метафорический смысл, причем доля прямого исчезающе мала. Для того чтобы передать кому-либо самую ничтожную мысль прямыми смысловыми указаниями придется затратить невероятное количество времени – и при этом не обязательно добиться результата. Владеть каким-то языком, например, профессиональным, – значит понимать, куда именно смещается смысл при метафорическом его использовании другим человеком. Так же, как знать, в какую сторону идет натяжка от базового значения слово «тело» при употреблении терминов «тело сновидения» или «ментальное тело». Предполагается, что это приходит с погружением в культуру или с опытом. Личным опытом, наполненным конкретным, точным смыслом, всего лишь указателем на который будут "плоские" слова обычного языка.

– А что делать тем, кто не причастен к соответствующей культуре и у кого этого личного опыта нет? – спросил Петя.

– Вот здесь и встает во весь рост проблема герменевтического круга. И на отчаянии от невозможности войти в него выросло уродливое социальное здание поп-шизотерики нью-эйджа, чуть менее чем полностью развившейся из неправильных переводов с тибетского или пали. Для того чтобы более-менее точно понять смысл, который древнеиндийский автор вкладывает в термин "тело", надо иметь доступ к соответствующей культурной традиции или достаточно специфический личный опыт самонаблюдения, однако одной из необходимых предпосылок такого опыта является опять-таки умение воспринимать все посредством семантики, близкой этой традиции. Получаем классический круг, который, собственно, и был во все века отличительной особенностью эзотерического знания в прямом, неискаженном смысле. Вот что ты делаешь в таких ситуациях? – неожиданно вскинул взгляд на собеседника Артур.

– На тренинге, ты имеешь в виду?... Я обычно фигачу невнятные, расплывчатые метафоры с трудноопределимым, но «интуитивно-близким» смыслом. Кстати, почти всегда отлично работает, – доверительно пояснил Петя.

– Ага, – согласился Артур. – Работает. Если твоя аудитория – бальзаковские женщины, пришедшие за эмоциональным утешением от линяющей на глазах жизни. А если речь идет о твоем личном, честном, поиске ответов?

Петя в ответ только неопределенно пожал плечами, почесывая кончик носа рукой, в которой дымилась догорающая сигарета, и задумчиво поглядывая на горизонт.

– Могу «секретную передачу» дать: этот герменевтический круг преодолевается всё более точным овладением весьма своеобразным искусством «герменевтического параллакса». Реконструируя позицию другого человека и определяя, что в его мировосприятии является логически необходимым для того, чтобы использовать именно такие слова, обороты и выражения, которые он использует, можно осуществить своеобразную триангуляцию всего потенциального поля значений по этому «красному смещению» смысла.

Вот этот параллакс, Петя, и есть наше с тобой психологическое "всё". Подобно астроному, вычисляющему точное расстояние до объекта наблюдения, совершенствующийся в разгадывании окружающего мира искатель позиционирует элементы реальности вокруг себя, основываясь на такой шаткой и трудноопределимой опоре.

– Хм. Параллакс, говоришь, – улыбнулся Петя. – Давай тогда и я тебе историю расскажу: поделюсь, так сказать, своим опытом. Недавно на "бальзаковском", как ты говоришь, фронте появились у меня серьезные конкуренты. Да и название придумали звучное – "Мудры для дур". Это не шутка. Это реальное название тренинга для женщин. Контент, кстати, вполне соответствует оболочке. Вот какую «триангуляцию» здесь можно осуществить, а? Что должно быть в голове у человека, который это пишет? А самое главное – который на это приходит? И тратит свои кровно заработанные?

– Очевидно, то самое. Что ты и предполагаешь. Поэтому я и говорю – больше психологической чуткости в понимании культурной обусловленности, Петя. Задумывался ли ты когда-нибудь, почему азиаты, всю жизнь обитающие у моря, не ценят пляжи? Вот, например, тот, на котором мы сейчас сидим? Они могут неделями не выходить на берег, живя на побережье, а если и купаются, то в одежде – но это еще полбеды. Если не просматривается возможность получения денег от туристов, они не чистят и не адаптируют пляжи, не обращают внимания на водоросли, всевозможные бутылки и пакеты, которые прибивает к берегу. И так происходит не только в «грязной» Индии, но и в достаточно цивильном Таиланде. Почему? Потому что в рамках их нативной культуры нет ценности в том, чтобы просто лежать на песке, барахтаться в волнах и нырять. Более того, при этом можно еще и ненароком загореть, что в контексте жизненной парадигмы отбеливания как высшей ценности вообще представляется смертным грехом. Если плавать по морю на лодке, ловить в нем крабов – это пожалуйста. В этом есть прагматический смысл. А просто лежать и загорать – увольте.

– А если посмотреть на это с другой стороны – не является ли желание баклажанить на пляже под пальмами столь же некритично воспринятой ценностью нашей культуры? Картинкой, возведенной в культ и повешенной в красном углу супермаркета жизненных целей? Да еще и с желтым скидочным ценником? – заговорщически подмигнул Петя.

– Безусловно, является. И уже после полного и безоговорочного признания этого, можно пускаться в дальнейшие пояснения: например, о том, что для некоторых видов практики такой «баклажанинг», как ты говоришь, является просто необходимым условием. Медитация во льдах и сугробах почему-то не особенно прижилась. Видимо, определенный уровень базового расслабления для старта все-таки необходим.

– Да я же ничего не говорю: здесь, на юге, хорошо, чего уж там, – Петя поднял голову вверх и, задумчиво глядя на зеленеющие под верхушкой пальмы кокосы, выпустил последнюю струю дыма и аккуратно раздавил сигарету в лежащей рядом с шезлонгом пепельнице. – Так бы и остался. Вот только визовый режим всё портит. Сложно стало в Индии жить в последнее время. Как и в целом в Юго-Восточной Азии... Хуже, наверное, только в Китае. Кстати, насчет национального менталитета и того, как он обуславливает: я тут недавно на Хайнане был. Ты знаешь, там вообще иногда чувствуешь себя как в игре «Frogger» – зайцем, перебегающим через дорогу. Трафик абсолютно сумасшедший. На светофоры никто не обращает внимания. Но при этом – обрати внимание – аварий меньше, чем у нас в России. Как они этого добиваются?

– "Разум роя", – невозмутимо ответствовал Артур.

– Что? – переспросил Петя.

– Коллективное бессознательное. В китайцах есть что-то от муравьев или пчел. Замечал? Полагаю, тебе редко доводилось встречать одинокого китайца за рубежом. Жалкое зрелище. Один китаец – если это не Джеки Чан – как правило, скромный, тихий, ничем не примечательный человечек. Но если их собирается пять-шесть, они превращаются в хорошо организованную, уверенную в себе, сплоченную группу. Имеющую свой центр управления, своих курьеров, своих воинов. Поэтому китайцы очень любят собираться в кучки. Дело выглядит так, как будто в группе у них появляется коллективный "разум", способ невербально передавать и согласовывать желания и намерения. Так вот – похоже, это же «муравьиное» чувство помогает им ощущать друг друга на дороге, избегая столкновений.

– Да, поэтому за рубежом они первым делом выстраивают общину, затем – свой китайский темпл для того, чтобы было место, где эта община может не вызывая подозрений собираться, а уж потом – всё остальное, – кивнул Петя.

– Именно. И темпл этот в первую очередь имеет не религиозное, а вполне социальное предназначение  как место встречи своих, способ поддержать синхронизацию "разума роя". И это работает! Китайские эмигранты за рубежом – хуацяо – как ты знаешь, сейчас контролируют большую часть экономики Юго-Восточной Азии, замахиваясь на значительную часть Африки. Хуацяо стали настолько серьезной политической силой, что некоторым странам, например, Малайзии или Австралии, приходится даже принимать законы, направленные на противостояние вмешательству потомков китайских эмигрантов в решения на государственном уровне.

Как такое стало возможным? В первую очередь, из-за высокой сплоченности и изолированности общины. Отчасти в этом помогло традиционное для китайцев незнание иностранного языка, отчасти – реальные физические отличия, например, от европейцев, отчасти – совершенно иной культурно-мировоззренческий пласт, лежащий в основании их восприятия мира. Но так или иначе через несколько поколений жизни в эмиграции хуацяо обрели реальную экономическую и социальную независимость – как от окружения, так и от своей Поднебесной метрополии. Они сформировали принципы разумного взаимодействия с внешней социальной средой, позволявшие не только отстаивать свою идентичность, но и отхватывать власть у окружения небольшими кусочками. При этом благодаря религиозным и идеологическим ориентирам и пресловутому "разуму роя" хуацяо удалось сохранить свою самобытность, почти не смешиваясь с народом-носителем.

– Индийские эмигранты тоже свои диаспоры по всей Америке и Европе разворачивают. Вот только у нас, русских, почему-то ничего подобного нет. Наши за рубежом, как правило, живут отчужденно и разрозненно.  Когда начинаешь об этом думать, возникает ощущение, что вокруг тебя, на расстоянии вытянутой руки – целый мир, наполненный духом открытий, взаимовыручкой, верными друзьями и высокими, осмысленными целями – но всё это для других. Китайцев, индусов, турок, в конце концов. Только не для русских. Наверное, холод железного занавеса до сих пор в наших душах… – Петя потянулся за шейком к столику рядом с лежаком.

– Не только русские находятся в таком положении. Видел ли ты, например, где-нибудь сплоченые испанские или португальские диаспоры? «Луидоров и пиастр звон» – помнишь такую строчку из песни про «Остров Сокровищ»? – чуть помедлив, откликнулся Артур. – Знаешь, почему эти слова формировали романтически-приключенческое настроение у нескольких поколений?

– Наверное, потому что тогда Земля была еще не до конца исследована. И существовала возможность легкой наживы. Но для меня всё равно недообъясненным остается то пристрастие, с которым попугай в подобных мультфильмах и книгах акцентирует момент денег. «Пиассстры, пиассстры!» – кричали они.

– Ага. Именно это и стоит понять. Давай зададимся вопросом, чьей валютой были эти пресловутые пиастры?

– Испанской, я так понимаю. А луидоры, которые тоже часто в этих мультиках фигурируют, – французской?

– Неплохое знание истории. То есть мультфильмы и книги с помощью таких крупных мазков воссоздают совершенно особый исторический и культурный бэкграунд, когда мир был множественным. Англия пока не добилась окончательного владычества над морем. И мир к XX веку мог быть не только англо-саксонским. История могла пойти по совершенно другой колее, в рамках которой, возможно, мир говорил бы в основном, по-испански. Или по-португальски. Ты представляешь себе мир, в котором основным языком общения был бы французский? Или португальский? Или испанский? И языки программирования были бы созданы на основе португальского... И всё это в свернутом, имплицитном виде содержится в «луидорах и пиастрах» – состояние, когда мир был еще не окончательно предрешен и поделен. Да, были белые пятна на карте – это тоже очень важный аспект. Однако гораздо важнее то, что оставались еще белые пятна образа будущего. Социального, экономического и культурного. Чего сейчас – между прочим – уже почти нет нет. Ведь шарик поделен. «Нет земли без господина». Наше будущее определено. Оно содержится «в ежедневниках деловых людей», о чем любят блеять овце-гуру современного маркетинга.

Займет ли Айфон большую часть рынка или это сделает Андроид? Будет ли Илон Маск первым колонизатором Марса или за него это сделает NASA? Какая, собственно, разница? Нам всё равно ничего не достанется. Все они говорят по-английски и решают свои жизненные задачи с помощью долларов. Мир в целом принадлежит англо-саксам. А не русским. И не испанцам. А «пиастры» говорят о том, что это не более чем историческая случайность – и всё могло бы сложиться совсем по-другому, – Артур немного помолчал, затем продолжил. – Кстати, ты слышал историю о том, как Новая Гвинея чуть не стала российской провинцией? О переписке Миклухо-Маклая и Александра III?

maklay– Неа. Это тот Миклухо, о котором что-то постоянно невнятно втирали на уроках географии? А что, была какая-то переписка? – приподнял бровь Петя.

– Это крайне интересная история. Миклухо-Маклай, обосновавшись на берегу Новой Гвинеи и наладив контакт с аборигенами, быстро смекнул, что для России на конец  XIX века островная Гвинея – это едва ли не единственная возможность хоть как-то воткнуться в завершающийся процесс колониального раздела южных морей. И направил императору Александру письмо, в котором всячески расписывал преимущества такого протектората. Кроме того, будучи в Петербурге, он даже встречался с Александром лично и сумел этой идеей его заинтересовать. Чтобы было понятно: протекторат по тем временам – это фактически то же самое, что и «КрымНаш». То есть технически, как выясняется, вполне реализуемое начинание. Даже несмотря на возможное сопротивление всего мирового сообщества. Сам Маклай планировал быть там управителем, что вполне логично.

– И как же отреагировал царь?

– Кроме царя в этой истории участвовало множество опосредующих звеньев – в частности, морской министр Шестаков. Который считал Маклая «прожектёром». Царь, услышав от Шестакова мнение о том, что снабжение колонии будет чересчур сложным и дорогостоящим, в итоге отказал в поддержке проекту. Гвинея отошла Британии и Германии. Миклухо, в результате, уплыл в Австралию. Так единственная оставшаяся лазейка к аннексии своей колониальной территории на экваторе была прикрыта. Под предлогом экономии угля.

А теперь представь себе совсем другой мир. Мир, в котором у России есть свои южные колонии, и ты можешь летать по внутреннему паспорту круглый год купаться на коралловые рифы. Примерно так же, как сейчас это делают голландцы на антильские острова. И имеешь там недвижимость, оформленную не на ООО, где тебе принадлежит 49 %, а 51% - папуасу, а просто на себя как на физ. лицо. В рамках своего же государства. Как у любой нормальной великой колониальной державы.

– Ну, Россия никогда и не претендовала на морское господство, считая себя сугубо сухопутной империей, – откликнулся Петя. – Земли всегда было навалом, а разница между бунгало на берегу Соломонова Моря и домиком на берегу Ледовитого Океана, видимо, никогда не воспринималась как достаточно серьезная для того, чтобы предпринимать усилия для изменения статус кво.

– Очевидно... Вопрос в том, как жить нам, русскоязычным экспатам в южных странах? Хуацяо в этом отношении – ориентир и возможность подсмотреть интересные сценарии, поскольку на клочки разрывают гегемонию однообразно-унылого глобального мира «конца истории». И в некотором роде дают надежду. В отличие от «пиастр» эта надежда не иллюзорна и не обращена к прошлому – а вполне жива, реалистична и ориентирована на будущее. У Китая есть будущее. Достаточно отчетливо представляемое самими китайцами – как у себя на родине, так и за рубежом. У Индии, кстати, тоже. Здесь же, на мой взгляд, кроется ответ на вопрос относительно разобщенности нас, русских: такая печальная ситуация будет продолжаться до тех пор, пока у нас не будет своей внятной идеологии – согласованного образа будущего, основанного на общности мировосприятия. Вот тогда мы перестанем стесняться соотечественников за рубежом и начнем создавать жизнеспособные и сильные диаспоры.

– И что же будет выступать такой идеей? – вскинул на Артура взгляд Петя. – У китайцев, насколько я понимаю, это конфуцианство и даосизм – недаром же они везде, где оказываются, строят храмы. А у нас что будет выполнять функцию «духовных скреп»? Православие? Язычество? Коммунизм?

– Ну, метрополия уже сделала вполне однозначный выбор в пользу старой формулы «православие-самодержавие-народность». А вот перед русскими экспатами по-прежнему стоит этот выбор. И я думаю, что православие в качестве единственно верного ответа здесь не особенно подойдет – многие уезжают из России-матушки именно из-за несогласия с официальным курсом. Главным объединяющим нас фактором остается русский язык и вытекающие из его структурной матрицы особенности мировосприятия. К сожалению, они еще недостаточно осознаны и тематизированы...

– Вот слушаю я тебя, Артур, и думаю – а почему ты свое сообщество не организуешь? – внезапно задал вопрос Петя.

– Вообще-то у нас есть свой клуб – «Буддильник». По четвергам мы там систематически собираемся.

– Я имею в виду не одноразовые встречи по интересам, а полноценное социально-политическое объединение. Судьба Маклая смущает?

– Ну почему же? В конце концов, он не так плохо кончил. Мужик, родившись в селе Новгородской губернии, большую часть жизни путешествовал по южным морям, его именем назвали берег Новой Гвинеи, он даже стал на некоторое время своеобразным культурным героем папуасских племен и благополучно женился в Австралии. С другой стороны – сразу после переезда в Россию заболел и скоропостижно умер.

– Отсюда вывод. Возвращаться не надо, тогда всё получится, – озорно крикнул Петя, упругим колобкообразным движением подпрыгивая с лежака. – Ты как знаешь, а я еще раз купаться. 

И он убежал в море, оставив за собой тучу брызг и ореол молодцеватой массовой затеи конца восьмидесятых.

А. С. Безмолитвенный © 2016

 

You have no rights to post comments