piastrВ конце октября к Артуру приехал старый университетский приятель Петя, психолог, специализирующийся на проведении терапевтических групп, – во время пребывания в России Артур имел возможность наблюдал одну из них, преимущественно заполненную женщинами бальзаковского возраста.

Похожий на небольшого, юркого колобка, лысоватый, демонстративно-озорной Петя, как обычно, при попадании в новое место был подчеркнуто эмоционален – и, прибыв на Гоа, первым делом, с брызгами и профессиональным уханием опытного массовика-затейника, ринулся в море.

Выбравшись на берег и закурив, он невзначай поинтересовался:

– Ну, и где же тут у вас кучи мусора? Где пресловутая грязь?

– С чего ты взял, что она обязательно должна быть?

– Как это? Везде написано, что в Индии жуткая грязь и антисанитария. А я вот пока что-то особенно не наблюдаю.

– Я вот тоже, сколько живу, что-то не наблюдаю.

– Получается, врут всё про Индию в интернетах? Я человек брезгливый, но здесь даже бич-доги, как оказывается, довольно опрятные и ухоженные, – отметил он, почёсывая специально для этого подошедшего пляжного пса.

– Конечно. Каждый день купаются, – ответил Артур. – А по поводу мусора: попробуй побывать в крупных индийских городах типа Мумбаи. Сразу всё станет ясно. Индия очень разная.

– А сами индусы брезгливость на улицах этих своих городов не испытывают?

– Смотря какие. Брахманы – конечно, испытывают. И тщательно себя от разного рода грязи ограждают. Социально, экономически и территориально. Шудры – мягко говоря, спокойно относятся.

В Индии вообще становится без дополнительных пояснений понятно, что брезгливость – это то, что действительно отличает людей от животных. Посмотри на собаку, спокойно лакающую воду из грязной лужи, посмотри на кота, слизывающего остатки корма с грязного кафеля – и ответь себе на вопрос: ты бы смог поступить так же? Вообще, кажется даже странным, что такому в общем-то простому и самоочевидному основанию человечности, как брезгливости, уделялось так мало внимания в разного рода «серьезных» научных исследованиях. Тебе вот приходилось видеть такие работы на кафедре в твоем ВУЗ'е?

– Нет.

– И мне нет. А вместе с тем именно это усилие по постоянному удержанию необходимой дистанции между собой и любым потенциальным загрязнителем и лежит в основе сознания.

– Тебя послушать, так окажется, что именно брезгливость, а не труд, сделала из обезьяны человека.

– Полагаю, так и есть. И более того – эволюция человека продолжается по этому направлению и сегодня. Что такое эстетика как не предельно, болезненно развитое ощущение брезгливости по отношению к достаточно нейтральным на первый взгляд формам и действиям? Таким как безобразное или скучное? Те же индийские брахманы воспринимают чувство прекрасного как дальнейшее развитие и очищение базового человеческого нежелания соприкасаться с помоями. Только после первоначального, минимально необходимого физиологического очищения значимость приобретают уже другие сферы: эмоциональная, ментальная, творческая и т.д.

– Кстати, об этом, – с живостью откликнулся, приподнявшись на лежаке, Петя. – Читал тут, знаешь ли, одну любопытную публикацию  из мира нейрофизиологии – о том, что человек, долгое время управляющий героем при помощи джойстика, начинает бессознательно полагать, что джойстик это часть его тела. Примерно так же, как слепой ощущает, что его орган осязания находится на конце палочки. Мне почему-то сразу вспомнилось незабвенное «нанизывание» от 5 до 7 тел в эзотерике. И вот, ты сейчас примерно об этом же говоришь. Эмоциональное, ментальное и всякие другие тела. Понятно, что использование слова «тело» и в том, и в другом случае – натяжка…

– И еще какая! Заметно смещающая все акценты и переворачивающая смыслы. Это приводит к интересным выводам. Начнем с того, что язык – вообще система натяжек. В каждом высказывании можно выделить прямой и метафорический смысл, причем доля прямого исчезающе мала. Для того чтобы передать кому-либо самую ничтожную мысль прямыми смысловыми указаниями придется затратить невероятное количество времени – и при этом не обязательно добиться результата. Владеть каким-то языком, например, профессиональным, – значит понимать, куда именно смещается смысл при метафорическом использовании выражения другим человеком. Так же, как знать, в какую сторону идет натяжка от базового значения слово «тело» при употреблении термина «тело сновидения» или «ментальное тело». Предполагается, что это приходит с опытом. Личным опытом, наполненным конкретным, точным, если хочешь – трехмерным, смыслом, всего лишь указателем на который будут плоские слова.

– А что делать тем, у кого этого личного опыта нет?

– Вот здесь и встает во весь рост проблема герменевтического круга. И на отчаянии от невозможности войти в него появляется массовая поп-эзотерика в духе нью-эйджа, чуть менее чем полностью родившаяся из неправильного перевода с тибетского или пали. Для того чтобы более-менее точно понять смысл, который автор вкладывает в слова, надо иметь соответствующий личный опыт, однако одной из необходимых предпосылок опыта является более-менее точное понимание смысла. Вот что ты делаешь в таких ситуациях?

– Я обычно на своих психологических группах фигачу невнятные, расплывчатые метафоры с трудноопределимым, но «близким» смыслом. Кстати, почти всегда отлично работает.

– Да. Если твоя аудитория – бальзаковские женщины, пришедшие за утешением от не сложившейся личной жизни. А если речь идет о твоем личном, честном, поиске ответов?

Петя в ответ только неопределенно пожал плечами, почесывая кончик носа рукой, в которой дымилась догорающая сигарета, и задумчиво поглядывая на горизонт.

–  Могу «секретную передачу» сделать: этот герменевтический круг преодолевается все более точным овладением весьма своеобразным искусством «смыслового параллакса». Реконструируя позицию другого человека и определяя, что в его мировосприятии является логически необходимым для того, чтобы использовать именно такие слова, обороты и выражения, которые он использует, можно осуществить своеобразную триангуляцию всего потенциального поля значений по этому «красному смещению», параллаксу смысла.

Вот этот параллакс, Петя, и есть наше всё. Подобно астроному, вычисляющему точное расстояние до объекта наблюдения, совершенствующийся в разгадывании окружающего мира искатель позиционирует элементы реальности вокруг себя, основываясь на такой шаткой и трудноопределимой опоре.

– Хм. Параллакс, говоришь. Давай тогда и я тебе историю расскажу – поделюсь, так сказать, своим опытом. В качестве подработки я иногда занимаюсь проверкой работ у начинающих студентов-психологов. Так вот, открываю я как-то  очередную работу по консультированию – и вижу заголовок, напечатанный капс локом – «ПОЧЕМУ ЖЕНЩИНА НЕ ТАК УСПЕШНА В СЕМЬЕ, КАК НА СВОЕЙ ЛЮБИМОЙ РАБОТЕ». Потом перевожу глаза чуть ниже – текст начинается с предложения: «Женщины не чуть не глупее мужчин». Представляешь? – Петя расплылся в довольной улыбке, – Так и было написано. Но это еще не все! Дочитав до конца текст, напичканный подобными «шедеврами», я с удивлением обнаружил, что автор – мужчина! Вот какую «триангуляцию» здесь можно осуществить, а? Что должно быть в голове у человека, который это пишет?

– Очевидно, то самое. Что ты и предполагаешь. А как тебе классика жанра – всенародно любимые тренинги "Мудры для дур"? Поэтому я и говорю – больше логики и эстетики в массы, Петя. Но логика и эстетика для каждого своя. Особенно это становится очевидным, если сравнивать представителей разных культур. Задумывался ли ты когда-нибудь о том, почему азиаты, всю жизнь обитающие у моря, не ценят пляжи? Вот, например, тот, на котором мы сейчас сидим? Они могут неделями не выходить на море, живя на побережье, а если и купаются, то в одежде – но это еще полбеды. Если не просматривается возможность получения денег от туристов, они не чистят и не адаптируют пляжи, не обращают внимания на грязь в море, всевозможные бутылки и пакеты, которые прибивает к берегу. И это не только в «грязной» Индии, но и в достаточно цивильном Таиланде. Почему? Потому что в рамках их нативной культуры нет ценности в том, чтобы просто лежать на песке, барахтаться в волнах и ничего не делать. Более того, при этом можно еще и ненароком загореть, что в контексте жизненной установки, направленной на всестороннее отбеливание,  вообще смертный грех. Если плавать по морю на лодке, ловить в нем крабов – это пожалуйста. В этом есть прагматический смысл. А просто лежать – увольте.

– А если посмотреть на это с другой стороны – не является ли желание баклажанить на пляже под пальмами столь же некритично воспринятой ценностью нашей культуры? Картинкой, возведенной в культ и повешенной в красном углу супермаркета жизненных целей? Да еще и с желтым ценником? – заговорщически подмигнул Петя.

– Для кого-то – безусловно, является. А для кого-то здесь просто комфортно – и по температуре, и по ощущениям. Хорошо. Ну и самое главное – для некоторых видов практики такой «баклажанинг», как ты говоришь, является просто необходимым условием. Медитация в северных широтах во льдах и сугробах почему-то не прижилась.

– Да я же ничего не говорю, здесь хорошо, чего уж там, – Петя поднял голову вверх и, задумчиво глядя на зеленеющие под верхушкой пальмы кокосы, выпустил последнюю струю дыма и аккуратно раздавил сигарету в лежащей рядом пепельнице. – Вот только визовый режим всё портит. Сложно стало в Индии жить в последнее время. Хуже, наверное, только в Китае. Кстати, насчет национального менталитета и того, как он обуславливает: я тут недавно на Хайнане был. Ты знаешь, там вообще иногда чувствуешь себя как в игре «Frogger» – зайцем, перебегающим через дорогу. Движение абсолютно сумасшедшее. На светофоры никто не обращает внимания вообще. Но при этом – обрати внимание – аварий меньше, чем у нас в России. Как они этого добиваются?

– Муравьиная психология – невозмутимо произнес Артур.

– Что?

– В китайцах есть что-то от муравьев. Замечал? Полагаю, тебе доводилось встречать одинокого китайца за рубежом. Жалкое зрелище. Один китаец – если это не Джеки Чан – как правило, скромный, не отсвечивающий человечек. Но если их собирается пять-шесть, тогда они уже превращаются в хорошо организованную, уверенную в себе, сплоченную группу. Имеющую свой центр управления, своих курьеров, своих воинов. Поэтому китайцы очень любят собираться в кучки. Дело выглядит так, как будто в группе у них есть способ невербально передавать и согласовывать желания и намерения. Так вот – похоже, это «муравьиное» чувство помогает им ощущать друг друга на дороге, избегая столкновений.

– Да, поэтому за рубежом они первым делом выстраивают общину, затем – свой китайский темпл для того, чтобы было место, где эта община может не вызывая подозрений собираться, а уж потом – все остальное.

– Именно. Китайские эмигранты, в качестве признания своей исключительности, даже получили в мире отдельное название – хуацяо. Настолько сильными и жизнеспособными оказались их общины. Эти ребята контролируют большую часть экономики Юго-Восточной Азии – и это только по официальным данным. И фактически независимы от политики самого Пекина.

– Индийские эмигранты тоже свои диаспоры по всей Америке и Европе разворачивают. Вот только у нас, русских, почему-то ничего подобного нет. Соотечественники за рубежом, как правило, живут отчужденно и разрозненно.  Когда начинаешь об этом думать, возникает ощущение, что вокруг тебя, на расстоянии вытянутой руки – целый мир, наполненный духом открытий, взаимовыручкой, верными друзьями и высокими, осмысленными целями – но всё это для других. Китайцев, индусов, турок, в конце концов. Только не для русских. Наверное, холод железного занавеса до сих пор в наших душах… – Петя потянулся за шейком к столику рядом с лежаком.

– «Луидоров и пиастр звон» – помнишь такую строчку из песни про «Остров Сокровищ»? – чуть помедлив, откликнулся Артур. – Тебе интересно, почему эти слова формировали романтически-приключенческое настроение у нескольких поколений?

– Наверное, потому что тогда Земля была еще не до конца исследована. И существовала возможность легкой наживы. Но для меня всё равно недообъясненным остается то пристрастие, с которым попугай в подобных мультфильмах и книгах акцентирует момент денег. «Пиассстры, пиассстры!» – кричали они.

– Ага. Именно это и стоит понять. Давай зададимся вопросом, чьей валютой были эти пресловутые пиастры?

– Испанской, я так понимаю. А луидоры – французской?

– Ого! В точку! Неплохое знание истории. То есть мультфильмы и книги с помощью таких крупных мазков воссоздают совершенно особый исторический и культурный бэкграунд, когда мир был множественным. Англия пока не добилась окончательного владычества над морем. И мир – ты представляешь это – мог быть не только англо-саксонским. История могла пойти по совершенно другой колее, в рамках которой, возможно, мир говорил бы в основном, по-испански. Или по-португальски. Ты представляешь себе мир, в котором основным языком общения был бы французский? Или португальский? Или испанский? И училки в российских, например, школах, пытались бы убедить учеников, что португальский, в целом, очень простой язык. Гораздо проще, чем русский. И языки программирования были бы созданы на основе португальского. И все это в свернутом, имплицитном виде содержится в «луидорах и пиастрах». Состояние, когда мир был еще не окончательно предрешен и поделен. Да, были белые пятна на карте – это тоже очень важный аспект. Однако кроме этого оставались еще белые пятна в пространстве будущего. Социального, экономического и культурного. Чего сейчас – между прочим – нет. Осознай это. Шарик поделен. «Нет земли без господина». Твое будущее поделено. Оно содержится «в ежедневниках деловых людей», как любят говорить овце-гуру современного маркетинга.

Займет ли Айфон большую часть рынка или это сделает Андроид – не так значимо. Будет ли Илон Маск первым колонизатором Марса или за него это сделает NASA – не так важно. Все они говорят по-английски и решают свои жизненные задачи с помощью долларов. Мир в целом принадлежит англо-саксам. А не русским. А «пиассстры» говорят о том, что это не более чем историческая случайность – и все могло бы сложиться совсем по-другому. Кстати, ты слышал историю о том, как Новая Гвинея чуть не стала российской провинцией? О переписке Миклухо-Маклая и Александра III?

maklay– Неа. Это тот Миклухо, о котором что-то постоянно невнятно втирали на уроках географии? А что, была какая-то переписка?

– Это крайне интересная история. Миклухо-Маклай, обосновавшись на берегу Новой Гвинеи и наладив контакт с аборигенами, быстро смекнул, что для России на конец  XIXвека островная Гвинея – это едва ли не единственная возможность хоть как-то воткнуться в колониальный раздел южных морей. И направил императору Александру письмо, в котором всячески расписывал преимущества такого протектората. Кроме того, будучи в Петербурге, он даже встречался с Александром лично и сумел этой идеей его заинтересовать. Чтобы было понятно: протекторат по тем временам – это фактически то же самое, что и «Крым Наш». То есть технически, как выясняется, вполне реализуемое начинание. Даже несмотря на возможное сопротивление всего мирового сообщества. Сам Маклай планировал быть там управителем, что вполне логично.

– И как же отреагировал царь?

– Кроме царя в этой истории участвовало множество опосредующих звеньев – в частности, адмирал Копытов и морской министр Шестаков. Который считал Маклая «прожектёром». Царь, услышав от Шестакова мнение о том, что все пункты, предложенные для военной базы флота Миклухо-Маклаем, расположены так далеко от морских торговых путей, что запас угля, полученный на Новой Гвинее крейсером, будет истрачен ещё до выхода на неприятельские коммуникации, в итоге отказал в поддержке проекту. Гвинея отошла Британии и Германии. Миклухо, в результате, уплыл в Австралию. Так единственная оставшаяся лазейка к аннексии своей колониальной территории была прикрыта. Под предлогом экономии угля.

А теперь представь себе совсем другой мир. Мир, в котором у России есть свои южные колонии, и ты можешь летать по внутреннему паспорту круглый год купаться на коралловые рифы. Примерно так же, как сейчас это делают голландцы на антильские острова. И имеешь там недвижимость, оформленную не на ООО, где тебе принадлежит 49 %, а 51% - папуасу, а просто на себя как на физ. лицо. В рамках своего же государства. Как у любой нормальной великой колониальной державы.

К сожалению, Россия никогда не была полноценной морской державой, считая себя сугубо сухопутной империей. Земли всегда было навалом, а разница между бунгало на берегу Соломонова Моря и домиком на берегу Ледовитого Океана властью, видимо, никогда не воспринималась как достаточно значимая для того, чтобы предпринимать серьезные усилия.

– Да. Грустная история, – протянул Петя.

– Так вот. Несмотря на такое прошлое, сейчас еще не все потеряно, правда, действовать теперь приходится исключительно социальными и экономическими средствами. Хуацяо в этом смысле – наш ориентир и возможность подсмотреть правильные сценарии, поскольку разрывают гегемонию однообразно-унылого англо-саксонского мира «конца истории». И в некотором роде дают надежду. И в отличие от «пиастр» эта надежда не иллюзорна и не обращена к прошлому – а вполне жива, реалистична и ориентирована на будущее. У Китая есть будущее. Достаточно отчетливо представляемое самими китайцами – как у себя на родине, так и за рубежом. У Индии, кстати, тоже. Здесь же, на мой взгляд, кроется ответ на вопрос относительно разобщенности нас, русских: такая печальная ситуация будет продолжаться до тех пор, пока у нас не будет своей идеологии. Разделяемой нами самими – как за рубежом, так и «в рубежах» – как естественная тяга друг к другу, основанная на общности мировосприятии. Вот тогда мы перестанем стесняться соотечественников за рубежом, отворачивать от них морды и будем, как китайцы, без лишних слов чувствовать друг друга и создавать жизнеспособные и сильные объединения.

– И что же будет выступать такой идеей? У китайцев, насколько я понимаю, это традиционная религия – недаром же они везде, где оказываются, строят храм. А у нас что будет выполнять функцию «духовных скреп»? Православие? Язычество? Коммунизм?

– Ну, «материковая Россия» уже сделала вполне однозначный выбор в пользу старой формулы «Православие-самодержавие-народность». А вот перед русскими эмигрантами еще стоит этот выбор. И я думаю, что православие здесь не подойдет – многие уезжают из метрополии-матушки именно из-за несогласия с официальным курсом Кремля. Полагаю, лучшим выбором будет просто русский менталитет. Хуацяо, кстати, тоже далеко не только конфуцианские храмы везде ставят. Есть и даосские, а есть и просто площадки для поддержания китайского духа, где везде фигурируют изображения древнекитайских воинов, столбы обвивают драконы, стены заполнены традиционной китайской живописью, под прозрачным стеклом на столиках – черно-белые фотографии основателей общины и обязательно присутствует помещенный в золотую рамочку список ее членов, внесших наибольшее количество пожертвований, чтобы сделать все это возможным. Такое культовым строением и не назовешь. Это именно место социальной встречи. Где систематически встречаются члены общины и обсуждают, как жить дальше.

– Вот слушаю я тебя, Артур, и думаю – а почему ты свое сообщество не организуешь?

– Вообще-то у нас есть свой клуб «Буддильник». По четвергам мы там систематически собираемся.

– Я имею в виду не одноразовые встречи по интересам, а полноценное социально-политическое объединение. Судьба Маклая смущает?

– Ну почему же? В конце концов, он не так плохо кончил. Мужик, родившись в селе Новгородской губернии, большую часть жизни путешествовал по южным морям, его именем назвали берег Новой Гвинеи, он даже стал на некоторое время своеобразным культурным героем папуасских племен и благополучно женился в Австралии. С другой стороны – сразу после переезда в Россию заболел и скоропостижно умер.

– Отсюда вывод. Возвращаться не надо, тогда все получится, – озорно крикнул Петя, упругим колобкообразным движением поднимаясь с лежака. – Ты как знаешь, а я еще раз купаться. 

И он убежал в море, оставляя за собой тучу брызг и ореол молодцеватой массовой затеи конца 80-х, оставив Артура на берегу одного в сильной задумчивости.

 

А. С. Безмолитвенный © 2016

 

You have no rights to post comments