Артур вынырнул из метро на Крестовском Острове и побрел по тропинкам парка, разглядывая стволы сосен, причудливо подсвеченных солнцем, уже начинающим стремиться к закату.

Он любил это время суток – под вечер восприятие красок окружающего мира становилось гораздо более отчетливым, ярким и насыщенным.

Пребывавшие днем в заскорузлых оковах обыденности телесного цвета, деревья теперь, к вечеру в мягком солнечном свете, наконец, освобождали свою внутреннюю сущность и казались почти оранжевыми – настолько теплыми делали их кору мягко льющиеся предзакатные лучи.

Возникало ощущение, что стоит только забраться повыше и прикоснуться к этой волшебной поверхности – и руки ощутят нежную податливость кожи.

Разница в освещении, создававшая контраст между заостренно-дневным и приглушенно-абажурным вечерним миром, сегодня почему-то была особенно ощутимой.

Однако сопровождалось все это визуальное пиршество аккомпанементом пронзительно-ясного осознания: и то, и другое – всего лишь иллюзия, создаваемая аппаратом восприятия. Так же как и вплетенный в эту прогулку легкий привкус ощущения, будто тело идет само, воспринимаясь как прекрасно отлаженный, действующий сам по себе механизм, уверенно шагающий где-то там, внизу. Сознание же, не переставая пребывать в фоновом состоянии эстетического умиротворения, на уровне семантики было занято совершенно другим:

Такой же иллюзией является мое представление о Я, – думал Артур, – И точно так же я воспринимаю его по-разному в зависимости от чего угодно – вплоть до времени суток. Действительно, что может быть известно об этом Я с достоверностью? Кроме того, что оно всегда находится в процессе изменения?

Наверное, только то, что субъект, которым я предположительно являюсь, никогда не дан мне в непосредственном восприятии. 

Если я делаю с помощью рефлексии какие-то внутренние структуры доступными восприятию, самим этим актом я превращаю их в объект. Само же созерцающее сознание-субъект неизменно остается за пределами прямого наблюдения, образуя своеобразный внутренний «микроскоп», сквозь который я смотрю на какую-то ничтожно-малую часть психической реальности. И даже эта малая часть, находящаяся в фокусе рассмотрения, имеет весьма отдаленное отношение к «микроскопу». А ведь именно сам «микроскоп» меня в действительности и интересует, ведь им я в момент самонаблюдения и являюсь.

Поэтому для того, что все-таки выйти на созерцание сознания-субъекта, требуется радикально изменить структуру самой рефлексии. Или воспользоваться хитрыми техническими приемами...

Артур вышел на аллею городов-героев, продвигаясь к маячащему впереди фонтану, – и мысль, сделав очередной виток, послушно предоставила ему детализацию предыдущего рассуждения:

Один из таких приемов, который сразу же приходит в голову – иметь дело не с Я, а с неким упрощенным описанием Я, необходимым на первых шагах для того, чтобы сущностно схватить основные структуры, и затем детализировать те или иные части этого описания, значимые для практического самоизменения. То есть создать своеобразную карту Я, с кусками которой можно будет работать по отдельности, так же, как с Google Maps. А потом соединить их.

Однако этот подход наталкивается на некоторые препятствия. 

Поскольку рефлексия осуществляется на уровне семантики, то есть с помощью некоторой знаковой системы, представление Я неизбежно осуществляется в нем не как прямое созерцание, а как описание. 

А значит,  в некотором отношении является культурно обусловленным. И в той мере, в которой рефлексия является обусловленной, она нуждается в очищении.

Т. е. требует предварительной – и очень серьезной – рефлексии над рефлексией. Которая гипотетически может предоставить на выходе более-менее приемлемую для описания внутренних реалий знаковую систему, «индивидуальный язык». Основной его задачей будет поддержание островков устойчивости смысла, необходимых для того, чтобы знаковым, поверхностным образом обеспечить искусственную стабильность, отсутствующую в постоянно дрейфующем и неуловимо-меняющемся потоке состояний Я. Стабильность, необходимую для сборки его частей и фрагментов, наблюдение и описание которых неизбежно разнесено во времени.

Однако этого – сколь угодно прекрасного – «индивидуального языка» все равно недостаточно. Для того чтобы проверить, соответствует ли полученная карта действительному Я хотя бы в общих чертах,  необходимо все равно каким-то способом осуществить целостное схватывание этого Я. Хотя бы тезисное или структурное. Иначе это, полученное с таким трудом, описание рискует оставаться таким же иллюзорным и бесполезным на практике, как и все остальное.

Всё это приводит к тому, что проблема сознания-субъекта и сознания-объекта не может быть так просто устранена. 

С ней придётся встретиться лицом к лицу – и решить её. С помощью прямого созерцания. А значит – для этого все равно необходимо изменить структуру рефлексии.

Размышляя об этом, Артур шествовал уже по велодорожке вдоль Гребного канала, поглядывая на прихотливые искусственные неровности каменных джунглей другого берега и на то, с какой отрешенной слаженностью плывут гребцы в своих «каноэ». В конце концов он вышел к заливу и расположился прямо на краю набережной, свесив ноги и глядя далеко вперед – на воду. Периодически выходя из-за свинцовых туч, желтое солнце неуклонно стремилось к узкой полоске, отделяющей серое небо от серого моря.

Итак, способ восприятия внутренней реальности, посредством которого осуществляется сейчас рефлексия, совершенно необязательно адекватен поставленной задаче. А если по-честному – однозначно неадекватен. Иначе все по умолчанию имели бы идеально точное представление о себе. Чего мы, конечно же, не наблюдаем.

То есть для решения субъект-объектной проблемы необходимо внести изменения в способ рефлексивного самовосприятия. А какой он сейчас?

Артур обратил внимание на тот способ, посредством которого он воспринимал эту мысль. Как ни странно, это простое усилие оказалось на удивление плодотворным. На контрасте с впечатлениями от ярко-желтого шара, медленно погружающегося в воду, и внезапно всплывшими воспоминаниями результирующее умозаключение получилось достаточно неожиданным:

Когда читаешь какой-то фрагмент и параллельно думаешь о чем-то другом, мысль, обращенная на смысл прочитанного, пребывает в особом по отношению к однонаправленному сосредоточению режиме. 

Прочитываемое может не осознаваться настолько, чтобы действительно седиментироваться в картине мира – то есть сам способ мышления, используемый при этом, поверхностен. На практике это воспринимается как отвлечение внимания – и приходится перечитывать абзац ещё раз, уже с другой – нормальной – глубиной погружения. Как правило, это представляется всего лишь помехой, которую нужно устранить – и однонаправленно сконцентрироваться только на тексте. Но это не просто помеха. Какой-то уровень внимания, достаточный, чтобы скользить глазами по строчкам, все-таки сохраняется. Значит, в действительности это режим особого, «расщепленного» внимания. Просто недостаточно развитый. Его достоинствами является одновременное удержание двух локусов концентрации, недостатком – незначительная «глубина» погружения в каждый (или один) из них. Но ведь эту «глубину» можно развивать. Для этого только нужно точно «выйти» на нее в рамках внутренней семантики – чтобы не путать с чем-либо другим – и разработать достаточно четко отражающую психическую реальность шкалу оценки, не подверженную обычному дрейфу состояния с течением времени. Ну и, разумеется, практиковать, совершенствовать…

А откуда я вообще взял все эти способы рефлексировать? Мне кто-то что-то относительно них объяснял? Убеждал использовать одни и не использовать другие? Конечно, нет. Об этом и разговора никогда не было. Они просто сформировались в раннем детстве. По сути, рефлексирую на свой страх и риск. По всей видимости, так же, как и все остальные, кого я знаю. Приоритетный способ рефлексии вырабатывается когда-то в детстве самостоятельно, поскольку обсудить его или, тем более, залезть в сознание к другим людям и выяснить, как он реализован у них, в этом возрасте нереально; и – вполне вероятно – этот способ может выстраиваться принципиально по-разному. Часть этих способов, возможно, не испытывалась мной никогда – и даже не может быть описана в рамках моего «индивидуального языка». Так же, как не может быть описано, каким именно видит цвет закатного солнца другой человек.

По всей видимости, и в этой области никакого равенства нет – «не все способы самоосознания одинаково полезны»: не реализовав рефлексии определенного типа и достаточной глубины погружения, невозможно продвинуться дальше. Просто потому, что не удастся решить субъект-объектную проблему удовлетворительным образом.

Солнце окончательно зашло за серую линию, отделяющую нахмуренный низкий небосклон от спокойной водной глади Финского залива, и Артур, поднявшись, направил в сгущающихся сумерках свои шаги обратно по лесным тропинкам – к выходу из парка.

А как вообще можно поменять сами способы рефлексировать?

Если делать это целенаправленно, так или иначе в основе будет определенного типа внутренний акт переключения – то есть в целом это должно быть похоже на работу с кубом Неккера, когда усилием воли можно менять переднюю и заднюю стенки местами. Только вместо куба – вся реальность. В разных ее аспектах.

Затруднения при реализации этого будут сводиться к нескольким пунктам:

Во-первых, очень важно осознавать и удерживать разницу между семантическим наведением на акт и самим осуществлением акта. Первое неизбежно будет осуществляться по некой «карте», заведомо «нереальной», в лучшем случае всего лишь описывающей основные структурные черты происходящего, второе же как раз должно быть предельно реальным – поскольку осуществляется на «территории».

То есть предварительно нужно достичь такой деталистичности семантического самоописания в рамках «карты», чтобы иметь возможность в любой момент произвольно, сознательно и точно «выйти» на то достаточно тонкое и неуловимое, что нужно изменить. Для этого нужно предварительно обозначить его в своем, хорошо развитом «индивидуальном языке».

Во-вторых, важно отчетливо осознавать, «куда» и на что именно менять существующую структуру этим актом. Для этого нужно понимать, где находятся пределы описанного картой, и «в каком направлении» надо за них выходить – так чтобы оказаться на новой территории, за пределами любого предыдущего описания.

Так вот. Чтобы все это сделать, совершенно необходим параллельный процессинг. Совмещенный, вместе с тем, с достаточной глубиной уровня концентрации внимания на каждой из его веток. А значит – надо тренировать и однонаправленное сосредоточение, и возможность использовать его одновременно с другой ментальной деятельностью.

В достаточной степени удовлетворенный достигнутым промежуточным выводом, Артур между тем вышел из перелеска и остановился на лужайке с необычно ровно подстриженной травой. Впереди виднелась небольшая круговая площадка со статуей какой-то женщины, очевидно, символизирующей советский архетип плодородия. Статуя была равномерно окружена пустыми скамейками. Созерцание этого зрелища в опустившихся сумерках несколько сместило нить его размышления.

Однако в любом случае остается вопрос о реальности разработанных планов. А что я вообще знаю о реальности? Не только о реальности условно-внутреннего, но и о реальности условно-внешнего? О реальности вообще?

Если исходить из факта того, что все воспринимаемые объекты существуют только в моем сознании и картина «внешнего мира» создается как эмуляция при помощи мозга – о внешней реальности я знаю немного.

Например, об этой скамейке…

По-прежнему стоя на лужайке на некотором расстоянии от лавочки, Артур устремил на нее взор и, медленно перемещаясь, стал беззастенчиво пялиться, наблюдая с достаточно непривычного ракурса – сзади.

Вот я движусь, и каждое мгновение образ скамейки в моем восприятии меняется. Я вижу ее под разными углами и в этот момент созерцаю такие части, которые секунду назад были от меня скрытыми. И наоборот – в следующую секунду скрываются части, бывшие только что наблюдаемыми. То есть, строго говоря, каждое новое мгновение я вижу немного разные скамейки. При этом я не перестаю воспринимать скамейку как единый, целостный объект. Она обладает определенной константностью в моем восприятии. И эта константность является некоторым залогом её реальности.

Если углубляться в то, чем же на самом деле гарантирована эта «реальность», то выяснится, что образ, возникающий в моем сознании в результате попадания на сетчатку фотонов, отраженных от скамейки, говорит кое-что как об этих фотонах, так и о структуре самого моего аппарата восприятия и интерпретации. И, думая, что воспринимаю только скамейку и больше ничего, я, как правило, смешиваю первое со вторым: внешнее с внутренним. В этом, собственно, и заключается одна из граней проблемы неразличимости условного «субъекта» и «объекта». В итоге я почти никогда не могу достаточно чисто отделить работу собственного восприятийного аппарата от тех воздействий снаружи, которые на него оказывает гипотетический «внешний мир» – и поэтому не знаю толком ничего ни о реальности внутренней, ни о реальности внешней.

Каким же образом можно больше узнать о реальности внутреннего устройства моего сознания? Сделать представления о нем более реалистичными? Если пытаться исходить из научной методологии, которая, кстати, достаточно неплохо справляется с описанием «внешних» объектов, – из всей целокупности перцептивных данных можно выделить константные структуры восприятия, которые будут моментом устойчивости в описании внутреннего, подобно тому, как константные структуры, характеризующие скамейку, являются устойчивыми при описании внешнего. Эти устойчивые «внутренние» структуры будут в некотором смысле ближе к реальности Я, дадут больше информации о нем, чем первичные восприятия, иллюзорность и произвольность которых мне очевидна.

Но достаточно ли просто воспринимать эти внутренние структуры с помощью обычной рефлексии для того, чтобы составить «реалистичное» представление о них? Вряд ли. Видимо, необходима последующая «сборка». Точно так же, как трехмерная структура скамейки, формирующаяся у меня концептуально в результате «склейки» множества восприятий, в некотором смысле ближе к описанию «реальной» лавочки, чем ее «плоские» картинки на сетчатке моего глаза, которые в каждый момент времени еще и меняются.

В случае внешнего объекта трехмерная структура скамейки «собирается» без моих сознательных усилий, поскольку так организован врожденный автоматизм восприятия. В случае же наблюдения объекта внутреннего, по всей видимости, такой автоматизм от рождения не дан – и его приходится осознанно формировать.

А что нужно сделать для того, чтобы этот механизм сформировался?

По аналогии с «внешними» объектами, нужно, как минимум, несколько альтернативных способов восприятия одного и того же объекта «внутреннего».

Подобно тому, как константность этой скамейки обеспечивает тождество ее опознания как одного объекта при взглядах спереди, сбоку и сзади, тождество объекта рефлексии будет обеспечивать момент устойчивости при попытке наблюдать его в разных состояниях. И полученная с помощью такой «триангуляции» состояний информация будет повествовать уже не об объекте, а о самих моих способах восприятия. Внутреннего восприятия. Рефлексии. Что, собственно, и требуется.

С некоторой толикой ироничной почтительности обойдя скамейку и двинувшись к находящемуся на некотором расстоянии лебединому пруду, Артур продолжил эту, достаточно перспективную, с его точки зрения, линию размышлений:

Такой способ получения сведений о своей внутренней структуре по аналогии с измерениями, происходящими во внешнем мире, можно назвать параллаксом рефлексии. Этот параллакс позволяет постепенно создавать в семантике своего «индивидуального языка» карту состояний – достаточно надежную, чтобы служить ориентиром при ежедневном фоновом дрейфе. Да, это нелегко, да, это похоже на высшую математику в области самонаблюдения, но такой способ открывает устойчивый, проверяемый путь для интроспективного постижения структуры сознания.

Если вдуматься, каждый человек, обладающий рефлексией, имплицитно вынужден использовать этот метод – но, чаще всего, это происходит в крайних, вырожденных формах.

В этом плане двумя полярными случаями будут «одномерный» человек – обыватель, вообще не фиксирующий изменения способа восприятия (наблюдающий свою внутреннюю скамейку всегда лишь с одной стороны), и шизофреник, постоянно «пролетающий» разные состояния, не в силах контролировать их переключения. В рамках метафоры шизофреник безостановочно носится вокруг своей внутренней лавочки, время от времени даже натыкаясь на нее.

В результате рефлексивный корабль шизофреника мотается в океане его же состояний без руля и ветрил. Корабль «одномерного» же товарища просто все время стоит на приколе в порту.

Разумная же позиция располагается где-то посередине: она обязательно включает целостный корпус логики и некоторой – достигнутой на текущей момент – рефлексии. Это то, что должно оставаться при любом смещении восприятия для обеспечения навигации состояний. То, что обеспечивает закрепление, описание, фиксацию достигнутого – за счет которых только и возможно устойчивое приращение знания о внутренней реальности. Расширение карты. При должной организации структуры сознания логика и рефлексия добавляют к каждому восприятию, каждому ощущению своеобразный индекс, отмечающий, в каком именно состоянии оно было получено. По этим индексам впоследствии можно развернуть триангуляцию способов восприятия – именно она и позволит получить приращение информации о себе.

Артур подошел к красивой старой беседке рядом с прудом и присел на ступеньки, ведущие от нее к воде. На пруду действительно были лебеди.  Они степенно плавали возле другого берега, неожиданно резко погружая длинные шеи куда-то в глубину и победоносно извлекая их обратно с невидимой добычей.

По всей видимости, этот процесс освоения внутренней реальности с помощью рефлексивного параллакса и называется в старых традициях обретением духовного зрения. Он действительно чем-то напоминает процесс овладения своим зрительным аппаратом у младенца, который учится использовать согласованные движения глаз и ювелирно-точно интерпретировать последующую обработку изображения предназначенными для этого зонами мозга для определения расстояния до предметов. Из тысяч взаимосогласованных взглядов, накладывающихся друг на друга во времени, мы постепенно и создаем себе карту внешней реальности. С возрастом эта способность укрепляется настолько, что мы легко опознаем любой объект за доли секунды, на бегу. Ошибаясь только в случаях специально разработанных для обмана этого аппарата зрительных иллюзий.

Нечто подобное должно происходить и в случае серьезных и систематических попыток разобраться с реальностью внутренней. У человека должен выстраиваться столь же точный и хорошо работающий автоматизм рефлексивной триангуляции, позволяющий ему ориентироваться в пространстве собственных состояний. К сожалению, наша культура не заточена для этого, в обыденном языке просто нет слов для описания большинства психических явлений, да и существование самого онтологического пласта, в котором возможно самонаблюдение, многими уже ставится под сомнение. В результате ребенка в лучшем случае бросают на произвол судьбы, ничего не рассказывая ему о возможности самонаблюдения, а в худшем – агрессивно убеждают, что рефлексия – это бред, а не метод, и его внутренний мир просто не существует. Как до такого могли докатиться в культуре, основанной на декартовском «мыслю – следовательно существую», понять сложно. Но необходимо. Ведь предстоит всё это преодолевать, компенсировать и создавать заново, работая с людьми, воспитанными в рамках этой культуры.

Артуру подумалось, что рефлексирующий субъект в России – такой же исчезающе-редкий вид, как амурский леопард. Он так же предпочитает не показываться на глаза и жмется к южным границам…

Любая по-настоящему творческая мысль, являющаяся актом создания чего-то принципиально нового для сознания, всегда возникает в результате неожиданного смещения этого аппарата триангуляции в неисследованные области в пространстве состояний.

Творчество состояний – это параллакс.

Освоив изученный вдоль и поперек участок ментальной карты и понимая, куда именно следует развивать восприятие, можно сознательно направить его в новую, еще не размеченную область. Просто сместив этот параллакс туда как окуляр микроскопа – подобно тому, как в результате одного небольшого усилия глазных мышц смещается все поле зрения…

Неожиданно зажглись фонари, наполнив беспрестанно подрагивающую водную гладь мириадами теплых оранжевых отблесков. Артур сфокусировался на этом зрелище, стремясь вобрать в поле восприятия весь пруд одновременно и вместе с тем сознательно удержать лейтмотив уютной оранжевой теплоты, напоминавший об аллеях вечерних парков его детства, – и проскользнул чуть дальше. Состояние мягко сместилось – и мир вокруг преобразился. Несмотря на то, что лебеди плавали все так же, и верхушки берез на другом берегу все так же раскачивались от легкого ветерка, да и в целом в наблюдаемой картине ничего особенно не изменилось, способ восприятия стал другим – чуть более вечерним и теплым, чем он когда-либо помнил…


© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить