Артур вынырнул из метро на Крестовском Острове задолго до назначенной встречи с Олесей, проверил свою машину, припаркованную неподалеку, и побрел вглубь парка, разглядывая стволы сосен, причудливо подсвеченные солнцем, уже начинавшим стремиться к закату.

Он любил это время суток – под вечер восприятие оттенков и полутонов окружающего мира становилось гораздо более отчетливым и насыщенным. Стволы деревьев, пребывавшие днем в заскорузлых оковах обыденности песочного цвета, теперь, к вечеру, в мягком солнечном свете, высвобождали, наконец, свою внутреннюю сущность и казались почти кориандровыми – настолько теплыми делали их кору мягко льющиеся предзакатные лучи.

Возникало ощущение, что стоит только забраться повыше и прикоснуться к этой волшебной поверхности – и руки ощутят нежную податливость кожи.

Разница в освещении, создававшая контраст между заостренно-дневным и приглушенно-абажурным вечерним миром, сегодня почему-то казалась особенно ощутимой. Однако сопровождалось всё это визуальное пиршество аккомпанементом ясного осознавания: и то, и другое – всего лишь иллюзия, создаваемая аппаратом восприятия. Так же как и вплетенный в эту вечернюю прогулку легкий привкус воздушности: казалось, будто тело идет само, как прекрасно отлаженный, работающий сам по себе механизм, уверенно вышагивающий где-то там, внизу. Сознание же, не переставая пребывать в фоновом состоянии эстетического умиротворения, смешивало тонкие ручейки разноречивых фантазмов в единый полноводный поток неспешного размышления:

Такой же иллюзией является мое представление о Я... – думал Артур. – И точно так же восприятие себя может меняться в зависимости от чего угодно – вплоть до времени суток. Действительно, что может быть известно об этом Я с достоверностью? Кроме того, что оно всегда находится в процессе изменения?

Наверное, только то, что субъект, "атман", которым я предположительно являюсь, никогда не дан мне в непосредственном восприятии. 

Если я делаю с помощью рефлексии какие-то внутренние структуры доступными восприятию, самим этим актом я превращаю их в объект, часть "организма сознания". Само же созерцающее сознание-субъект неизменно остается за пределами прямого наблюдения, образуя своеобразный внутренний «микроскоп», сквозь который я смотрю на какую-то ничтожно-малую часть психической реальности. И даже эта малая часть, находящаяся в фокусе рассмотрения, имеет весьма отдаленное отношение к «микроскопу». А ведь именно сам «микроскоп» меня в действительности и интересует, ведь им я в момент самонаблюдения и являюсь.

Поэтому для того, чтобы все-таки выйти на созерцание сознания-субъекта, требуется радикально изменить структуру самой рефлексии...

Артур вышел на аллею городов-героев, продвигаясь к маячащему впереди фонтану, – и мысль, сделав очередной виток, послушно предоставила ему детализацию предыдущего рассуждения:

Один из таких приемов, который сразу же приходит в голову – иметь дело не с Я, а с неким упрощенным описанием Я, необходимым на первых шагах для того, чтобы сущностно схватить основные структуры, а затем детализировать те или иные части этого описания, значимые для самоизменения. То есть создать своеобразную карту Я, с кусками которой можно будет работать по отдельности, так же, как с Google Maps. А потом постепенно соединять их.

Однако этот подход наталкивается на некоторые препятствия...

Поскольку рефлексия осуществляется на семантическом контуре, то есть с помощью некоторой знаковой системы, представление Я неизбежно осуществляется в нем не как прямое созерцание, а как описание. А значит, в некотором отношении является культурно обусловленным – используемым символическим аппаратом. И в той мере, в которой рефлексия является обусловленной, она недостоверна, вносит искажения и нуждается в очищении. Т. е. требует предварительной – и очень серьезной – рефлексии над рефлексией. Которая гипотетически может предоставить на выходе более-менее приемлемую для описания внутренних реалий знаковую систему, «индивидуальный язык». Основной задачей которого является поддержание островков устойчивости, необходимых для того, чтобы знаковым, поверхностным образом обеспечить искусственную стабильность навигации, отсутствующую в постоянно дрейфующем и неуловимо-меняющемся потоке состояний Я. Стабильность, необходимую для сборки его частей и фрагментов, наблюдение и описание которых при таком подходе неизбежно разнесено во времени.

Однако этого – сколь угодно прекрасного – «индивидуального языка» все равно недостаточно. Для того чтобы проверить, соответствует ли полученная карта действительному Я хотя бы в общих чертах, необходимо все равно каким-то способом осуществить целостное схватывание этого Я. Хотя бы тезисное или структурное. Иначе это, полученное с таким трудом, по частям составленное, описание рискует оставаться таким же иллюзорным и бесполезным на практике, как и то, что есть у меня сейчас.

Всё это приводит к тому, что проблема атмана и анатмана – сознания-субъекта и сознания-объекта – не может быть так просто устранена. С ней придётся встретиться лицом к лицу – и решить её. С помощью прямого созерцания. А значит – для этого все равно необходимо изменить структуру рефлексии.

Размышляя об этом, Артур свернул направо, прошел приличное расстояние и шествовал уже по велодорожке вдоль Гребного канала, поглядывая на прихотливые искусственные неровности каменных джунглей северного берега. В конце концов он вышел к заливу и расположился прямо на краю набережной, свесив ноги и глядя вперед – на закатные воды Финского залива. Периодически выходя из-за свинцовых туч, желтое солнце неуклонно стремилось к узкой полоске, отделяющей серое небо от серого моря.

Итак, способ восприятия внутренней реальности, посредством которого осуществляется сейчас рефлексия, совершенно необязательно адекватен поставленной задаче. А если по-честному – однозначно неадекватен. Иначе все, начинающие рефлексировать, по умолчанию имели бы идеально точное представление о себе. Что в реальности, конечно же, не наблюдается. То есть для решения субъект-объектной проблемы необходимо с самого начала внести изменения в способ рефлексивного самовосприятия. А какой он сейчас?

Артур обратил внимание на тот акт, посредством которого он воспринимал саму эту мысль. Как ни странно, это простое усилие оказалось на удивление плодотворным. На контрасте с впечатлениями от ярко-желтого шара, медленно погружающегося в воду, и внезапно всплывшими воспоминаниями результирующее умозаключение ощущалось достаточно неожиданным:

Когда читаешь какой-то фрагмент и параллельно думаешь о чем-то другом, мысль, обращенная на смысл прочитанного, пребывает в особом по отношению к однонаправленному сосредоточению режиме. 

Прочитываемое может не осознаваться настолько, чтобы действительно уложиться, седиментироваться в картине мира – то есть сам способ восприятия, используемый при этом, поверхностен. На практике это опознается как отвлечение внимания – и приходится перечитывать абзац ещё раз, уже с другой – нормальной – глубиной погружения. Как правило, такое отвлечение представляется всего лишь помехой, которую нужно устранить – и однонаправленно сконцентрироваться только на смысле текста. Но это не просто помеха. Какой-то уровень внимания, достаточный, чтобы скользить глазами по строчкам, все-таки сохраняется. Значит в действительности это режим особого, «расщепленного» внимания. Просто недостаточно развитый. Его достоинствами является одновременное удержание двух локусов концентрации, недостатком – незначительная «глубина» погружения в каждый (или один) из них. Но ведь эту «глубину» можно развивать. Для этого только нужно точно «выйти» на нее в рамках внутренней семантики – чтобы не путать с чем-либо другим – и разработать достаточно четко отражающую психическую реальность шкалу оценки, не подверженную обычному дрейфу состояния с течением времени. Ну и, разумеется, практиковать, практиковать совершенствовать…

Артур повернул голову в сторону нового стадиона, казавшегося в этом ракурсе гигантской летающей тарелкой, приземлившейся на краю зеленого массива парка. Мысль разворачивалась, меняя галс, обходя проблему с другой стороны:

А откуда я вообще в свое время взял все эти способы рефлексировать? Мне кто-то что-то относительно них объяснял? Убеждал использовать одни и не использовать другие? Конечно, нет. Об этом и разговора никогда не было. По сути, я рефлексирую на свой страх и риск. По всей видимости, так же, как и все остальные. Приоритетный способ рефлексии вырабатывается когда-то в детстве самостоятельно, поскольку обсудить его с кем-то или, тем более, залезть в сознание к окружающим и выяснить, как он реализован у них, в этом возрасте нереально; и – вполне вероятно – этот способ может выстраиваться принципиально по-разному. Часть рефлексивных стратегий, возможно, не испытывалась мной никогда – и даже не может быть описана в рамках сложившегося у меня «индивидуального языка». Так же, как не может быть описано, каким именно видит цвет закатного солнца другой человек.

По всей видимости, и в этой области никакого равенства нет – «не все способы самоосознания одинаково полезны»: не реализовав рефлексии определенного типа и достаточной глубины погружения, невозможно продвинуться дальше в медитативной практике. Просто потому, что не удастся решить субъект-объектную проблему удовлетворительным образом.

Солнце окончательно зашло за серую линию, отделяющую нахмуренный низкий небосклон от спокойной водной глади Финского залива, и Артур, поднявшись, направил в сгущающихся сумерках свои шаги обратно по лесным тропинкам – к выходу из парка.

А как вообще может восприниматься сам способ смены рефлексивной стратегии? Очевидно, в основе будет определенного типа внутренний акт переключения – то есть в целом это должно быть похоже на работу с кубом Неккера, когда усилием воли можно менять переднюю и заднюю стенки этой фигуры местами. Только вместо куба – вся внутренняя реальность. В разных ее аспектах.

Затруднений при реализации этого должно быть несколько:

Во-первых, очень важно осознавать и удерживать разницу между семантическим наведением на акт и самим осуществлением акта. Первое неизбежно будет осуществляться по некой «карте», заведомо «нереальной», в лучшем случае лишь описывающей основные структурные черты происходящего, второе же как раз должно быть предельно реальным – поскольку осуществляется на «территории».

То есть предварительно нужно достичь такой деталистичности семантического самоописания в рамках «карты», чтобы иметь возможность в любой момент произвольно, сознательно и точно «выйти» на то достаточно тонкое и неуловимое, что нужно изменить. Для этого необходимо предварительно обозначить его в своем, хорошо развитом «индивидуальном языке».

Во-вторых, важно отчетливо осознавать, «куда» и на что именно менять существующую структуру таким актом. Для этого нужно понимать, где находятся пределы описанного картой, и «в каком направлении» надо за них выходить – так чтобы оказаться на новой «территории».

В-третьих, чтобы все это сделать, необходим параллельный процессинг, возможность осознавать несколько психических данностей одновременно. Совмещенный, вместе с тем, с достаточной глубиной уровня концентрации внимания на каждой из его веток. А значит – надо тренировать и однонаправленное сосредоточение, и возможность использовать его параллельно с другой ментальной деятельностью. Развивать странный эффект "недо-чтения" , доводя его до такой кондиции, при которой он становится полноценным способом жить и осознавать.

В достаточной степени удовлетворенный достигнутым промежуточным выводом, Артур между тем вышел из перелеска и остановился на лужайке с необычно ровно подстриженной травой. Впереди виднелась небольшая круговая площадка со статуей какой-то женщины, очевидно, символизирующей советский архетип плодородия. Статуя была равномерно окружена пустыми скамейками. Созерцание этого зрелища в опустившихся сумерках несколько сместило нить его размышления.

Однако все это не снимает вопроса о реальности Я. А поскольку посредством этого Я дается восприятие всего остального, то и вопроса о реальности вообще... Если исходить из факта того, что все воспринимаемые объекты существуют только в моем сознании и картина «внешнего мира» создается как эмуляция, предположительно мозгом – о реальности я знаю немного. Тем более о реальности условно-внешней.

Например, об этой скамейке…

По-прежнему стоя на лужайке на некотором расстоянии от лавочки, Артур устремил на нее взор и, медленно перемещаясь, стал безотрывно пялиться, наблюдая с достаточно непривычного ракурса – сзади.

Вот я движусь, и каждое мгновение образ скамейки в моем восприятии меняется. Я вижу ее под разными углами и в этот момент созерцаю такие части, которые секунду назад были от меня скрыты. И наоборот – в следующую секунду скрываются части, бывшие только что наблюдаемыми. То есть, строго говоря, каждое новое мгновение я вижу немного разные скамейки. При этом я не перестаю воспринимать лавочку как единый, целостный объект. Она обладает определенной константностью в моем восприятии. И эта константность является некоторым залогом её реальности.

Если углубляться в то, чем же на самом деле гарантирована эта «реальность», то выяснится, что образ, возникающий в моем сознании в результате попадания на сетчатку фотонов, отраженных от скамейки, "говорит" кое-что как об этих фотонах, так и о структуре самого моего аппарата восприятия и интерпретации. И, думая, что воспринимаю только скамейку и больше ничего, я, как правило, смешиваю первое со вторым: "внешнее" с "внутренним". В этом, собственно, и заключается одна из граней проблемы неразличимости условных «субъекта» и «объекта». В итоге я почти никогда не могу достаточно чисто отделить работу собственного восприятийного аппарата от тех воздействий "снаружи", которые на него оказывает гипотетический «внешний мир» – и поэтому не знаю толком ничего ни о реальности внутренней, ни о реальности внешней.

Но даже если оставить в покое "непостижимый" внешний мир – каким же образом можно больше узнать хотя бы о реальности устройства самого моего сознания? Сделать представления о нем более достоверным? Если пытаться исходить из научной методологии, которая, кстати, достаточно неплохо справляется с описанием «внешних» объектов, – из всей целокупности перцептивных данных можно выделить константные структуры восприятия, которые будут моментом устойчивости в описании "внутреннего", подобно тому, как константные структуры, характеризующие скамейку, являются устойчивыми при описании "внешнего". Эти устойчивые «внутренние» структуры будут в некотором смысле ближе к реальности Я, дадут больше информации о нем, чем первичные восприятия, иллюзорность и произвольность которых мне очевидна.

Но достаточно ли просто воспринимать эти внутренние структуры с помощью обычной рефлексии для того, чтобы составить «реалистичное» представление о них? Вряд ли. Видимо, необходима последующая «сборка». Точно так же, как трехмерная структура скамейки, формирующаяся у меня концептуально в результате «склейки» множества восприятий, в некотором смысле ближе к описанию «реальной» лавочки, чем ее «плоские» картинки на сетчатке моего глаза, которые в каждый момент времени еще и меняются.

В случае внешнего объекта трехмерная структура скамейки «собирается» без моих сознательных усилий, поскольку так организован врожденный автоматизм восприятия. В случае же наблюдения объекта внутреннего, по всей видимости, такой автоматизм от рождения не дан – и его приходится осознанно формировать.

А что нужно сделать для того, чтобы этот механизм сформировался? По аналогии с «внешними» объектами, нужно, как минимум, несколько альтернативных способов восприятия одного и того же объекта «внутреннего».

Подобно тому, как константность этой скамейки обеспечивает тождество ее опознания как одного объекта при взглядах спереди, сбоку и сзади, тождество объекта рефлексии будет обеспечивать момент устойчивости при попытке наблюдать его в разных состояниях. И полученные с помощью такой «триангуляции» состояний сведения будут повествовать уже преимущественно не об объекте, а о способах его восприятия. Внутреннего восприятия. Рефлексии. Что, собственно, и требуется.

С некоторой толикой ироничной почтительности обойдя скамейку и двинувшись к находящемуся на некотором расстоянии лебединому пруду, Артур продолжил эту, достаточно перспективную, с его точки зрения, линию размышлений:

Такой способ получения сведений о своей внутренней структуре по аналогии с астрономическими измерениями во "внешнем" мире, можно назвать параллаксом рефлексии. Этот параллакс и позволяет постепенно создавать в семантике своего «индивидуального языка» карту состояний – достаточно надежную, чтобы служить ориентиром при ежедневном фоновом дрейфе. Да, это нелегко, да, это похоже на высшую математику в области самонаблюдения, но такой способ открывает устойчивый, проверяемый путь для интроспективного постижения структуры сознания.

Если вдуматься, каждый человек, желающий получить достаточно надежные, проверяемые сведения об устройстве своего ума посредством рефлексии, имплицитно вынужден использовать этот метод – но, чаще всего, это происходит в крайних, вырожденных формах.

В этом плане двумя полярными случаями будут «одномерный» человек – "ябломан"-обыватель, вообще не фиксирующий изменения способа восприятия, наблюдающий свою внутреннюю скамейку всегда лишь с одной стороны, –  и шизофреник, постоянно «пролетающий» разные состояния, не в силах контролировать их переключения. В рамках метафоры шизофреник безостановочно носится вокруг своей внутренней лавочки, время от времени даже натыкаясь на нее. В результате рефлексивный корабль шизофреника мотается в океане его же состояний без руля и ветрил. Корабль «одномерного» же "ябломана" просто все время стоит на приколе в порту.

Разумная позиция исследователя располагается где-то посередине: она обязательно включает целостный корпус логики и некоторой – достигнутой на текущей момент – остроты и детализации рефлексии. Это то, что обязательно должно оставаться при любом смещении восприятия для обеспечения навигации состояний. То, с помощью чего реализуется закрепление, описание, фиксация достигнутого – за счет которых только и возможно устойчивое приращение знания о внутренней реальности. При должной организации структуры сознания логика и рефлексия добавляют к каждому восприятию, каждому ощущению своеобразный индекс, отмечающий, в каком именно состоянии оно было получено. По этим индексам впоследствии можно развернуть триангуляцию способов восприятия – именно она и позволит собрать воедино "карту" и получить приращение достоверной информации о себе.

Артур подошел к красивой старой беседке рядом с Лебединым прудом и присел на ступеньки, поднимающиеся к ней от воды. На пруду действительно были лебеди. Они степенно барражировали недалеко от другого берега, неожиданно резко погружая длинные шеи куда-то в глубину и победоносно извлекая их обратно с невидимой добычей.

По всей видимости, этот процесс освоения внутренней реальности с помощью рефлексивного параллакса и называется в старых традициях обретением духовного зрения. Действительно, есть в нем что-то похожее на нелегкий путь младенца, который учится использовать согласованные движения глаз для определения расстояния до предметов. Из тысяч взаимосогласованных взглядов, накладывающихся друг на друга во времени, он постепенно и создаем себе карту внешней реальности. С возрастом эта способность укрепляется настолько, что мы легко опознаем любой объект за доли секунды, на бегу. Ошибаясь только в случаях специально разработанных для обмана этого аппарата зрительных иллюзий.

Нечто подобное должно происходить и в случае серьезных, систематических попыток разобраться с реальностью внутренней. В процессе длительных медитаций на параллаксе должен постепенно выстроиться столь же точный и хорошо отработанный автоматизм рефлексивной триангуляции, позволяющий ориентироваться в пространстве собственных состояний. К сожалению, наша культура не заточена для этого, в обыденном языке просто нет слов для описания большинства психических состояний, да и существование самого онтологического пласта, в котором возможно самонаблюдение, многими уже ставится под сомнение. В результате ребенка в лучшем случае бросают на произвол судьбы, ничего не рассказывая ему о возможности самонаблюдения, а в худшем – агрессивно убеждают, что рефлексия – это бред, а не метод, и его внутренний мир с научной точки зрения просто не существует. Как до такого могли докатиться в культуре, основанной на декартовском «мыслю – следовательно существую», понять сложно. Но необходимо. Ведь предстоит всё это преодолевать, компенсировать и создавать заново, работая с людьми, воспитанными в рамках этой культуры.

Артуру подумалось, что рефлексирующий субъект в России – такой же исчезающе-редкий вид, как амурский леопард. Он так же предпочитает не показываться на глаза окружающим и жмется к южным границам…

Любая по-настоящему творческая мысль, являющаяся актом создания чего-то принципиально нового для сознания, всегда возникает в результате неожиданного смещения этого аппарата триангуляции в неисследованные области пространства состояний. Творчество состояний – это параллакс.

Освоив изученный вдоль и поперек участок ментальной карты и понимая, куда именно следует развивать восприятие, можно сознательно направить его в новую, еще не размеченную область. Просто сместив туда этот параллакс – подобно тому, как в результате одного небольшого усилия глазных мышц смещается все поле зрения…

Неожиданно зажглись фонари, наполнив беспрестанно подрагивающую водную гладь мириадами теплых оранжевых отблесков. Артур сфокусировался на этом зрелище, стремясь вобрать в поле восприятия весь пруд одновременно и вместе с тем сознательно удержать лейтмотив уютной оранжевой теплоты, напоминавший об аллеях вечерних парков его детства, – и проскользнул чуть дальше. Состояние мягко сместилось. Несмотря на то, что лебеди плыли все так же, и верхушки берез на другом берегу все так же раскачивались от легкого ветерка, да и в целом в наблюдаемой картине ничего особенно не изменилось, способ восприятия стал другим – чуть более вечерним и теплым, чем он когда-либо помнил…

Артур взглянул на часы, встал и с мягкой улыбкой побрел обратно к метро, где была припаркована его машина – встречать Олесю.


© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

You have no rights to post comments