– Хорошо, – после длительной паузы произнес Петя, отрывая взгляд от корней дерева под своими ногами, – допустим, отдельные фрагменты теории я теперь понимаю. Но целостного видения того, куда и как двигаться в рамках предложенного подхода, по-прежнему нет. Ты мог бы вкратце набросать весь путь, дать крупными мазками дорожную карту?

Некоторое время Артур неподвижно сидел и без какого-либо выражения пристально смотрел на Петю. Затем глубоко вдохнул и начал:

– Давай попробую. Как ты понимаешь, придется начать издалека.

Итак, первое: для направленного самоизменения требуется достаточно точная саморепрезентация, то есть понимание того, как устроено свое сознания. Для формирования такого понимания, естественно, необходимо уметь направленно думать и удерживать внимание на всестороннем рассмотрении сознания, долго и пристально его изучая.

Так вот. Обычный человек просто не может направленно думать длительное время. Почему? Потому что не способен удерживать внимание на одной, сознательно выбранной, мысли. Внимание же не удерживается из-за структурной проблемы эмоционального контура – недостаточной мотивации.

Второе: мотивация – это не столько семантическое явление, сколько эмоциональное. Проблема вкратце заключается в том, что эмоциональный контур обычного человека продуцирует такое количество разнонаправленных импульсов влечения, что сознание вынуждено постоянно находиться в режиме многозадачности, просто для того, чтобы их обработать и как-то согласовать.

Третье: следовательно, для того чтобы получить возможность  намеренно и устойчиво о чем-либо думать, необходимо устаканить, переформировать импульсы влечения. Так, чтобы это позволило породить надежную мотивацию, позволяющую однонаправленно концентрироваться на рефлексии. Это и должно происходить при длительной шаматхе. Но реализовать такое сложно. И особенно сложно для современного человека, мысль которого с лихорадочной скоростью скачет с объекта на объект.

– То есть, с твоей точки зрения, архаты и будды – это существа, глубоко себя понимающие?

– Да. В определенном смысле можно даже сказать, что каждая мысль архата – это целая теория. Невероятно длинная, сложная и при этом целостная. Данная в одно мгновение и полностью согласованная с реальностью, которую отражает. Но об этом даже говорить сложно, слишком далеки эти проблески условно-научной фантастики от того, что происходит в наших утлых сознаниях. Поэтому лучше сконцентрироваться на ближайшей перспективе. А она достаточно прискорбна. Видишь ли, важно принимать во внимание, что в силу некоторых причин сейчас достигать пробуждения стало объективно сложнее, чем два с половиной тысячелетия назад.

– Довольно странно, – поднял бровь Петя. – Не вступает ли это в противоречие с тем, что природа ума всегда одинакова?

– Природа, может быть, и одинакова, а вот ее модификации и искажения в каждую историческую эпоху – разные. Именно в этом дело.

При рождении ребенка социум если и не задает всецело базовые паттерны психики, то, по крайней мере, в огромной степени их определяет. Так вот, такого уровня невротизации, такого глубокого расщепления влечения и вытекающих из него специфических паттернов распределения внимания во времена Будды невозможно было вообразить. Поэтому в его проповедях не содержится лекарства против этого бедствия. Можно сказать, что сегодня мы как общество пребываем значительно ниже ватерлинии, начиная с которой по-настоящему начинают работать классические психотехники.

– Пока то, что ты говоришь, очень похоже на классический аморфный фрейдомарксистский трёп об одномерности современного человека а-ля Маркузе. Можно как-то более конкретно развернуть эту мысль?

– Не только можно, но и нужно, – улыбнулся Артур. – Я бы даже сказал, без прояснения этого  момента нам сейчас никуда.

Давай попробуем разобраться. Начнем со следующего простого жизненного наблюдения: кто у нас, в западном обществе, может позволить себе заниматься духовными практиками?

– Ну, наверное, те, кого мой дедушка называл бездельниками, – осклабился Петя.

– Совершенно верно, – серьезно кивнул Артур, ничуть не удивившись такому ответу. – Дхармоедами. А если развернуть это определение и постараться серьезно подойти к вскрытию стоящих за них социальных реалий, то «люди, живущие за счет ренты». В любом ее виде. Почему так?

– Видимо, потому, что только у них появляется масса свободного времени, и некоторая стабильность, уверенность в завтрашнем дне. То есть как раз тот устойчивый материальный и психологический фундамент, на котором можно начинать практику.

– Да, – согласился Артур. – Теперь давай сравним это с положением вещей на условном Востоке – в странах традиционного распространения буддизма. Благодаря институту монашества человек всегда мог получить эти базовые условия, едва ли не в любой момент, просто приняв решение уйти учиться в монастырь.

То есть в нашей, условно западной, культуре есть представление о том, что человек по умолчанию не имеет права на свою маленькую тихую гавань минимального спокойствия – он должен ее заслужить, для этого надо предварительно поднапрячься, мощно поработать, совершить рывок и на какое-то время «обогнать жизнь», чтобы потом иметь возможность до конца дней получать свой выстраданный пассивный доход. Как ты полагаешь, соответствует ли это чему-нибудь на уровне структуры сознания?

– Конечно, – кивнул Петя. – Раз конвенциональный дискурс обретает такую форму, это должно поддерживаться релевантными структурами самосознания, в которых он порождается. Я как раз и спрашиваю – что именно это за структуры? То есть хочу добиться от тебя конкретного ответа, вскрывающего всю машинерию.

– Не волнуйся, ты его получишь, – невозмутимо продолжал Артур, – Давай предварительно зафиксируем наличие психологического расщепления на эмоциональном контуре, присущего любому носителю западной культуры по факту вхождения в социум и пространство языка. Расщепления, которое затем приходится значительную часть жизни преодолевать. А далее более подробно рассмотрим его эволюцию в онтогенезе каждого конкретного человека.

Предположим, ребенок 4-5 лет, пребывая в состоянии, близком к экстатическому, не разбирая ничего вокруг от радости, начинает шуметь и подбегать к людям в общественном транспорте – и получает за это нагоняй от мамы.

Что происходит в этот момент в его психике?

Эмоции начинают суппрессироваться, подавляться формирующимся семантическим контуром по схеме, задаваемой примерно таким вот внутренним диалогом:

«Нельзя так вот напропалую, без учёта обстоятельств, радоваться. В прошлый раз, помнишь, радовались. И что вышло? Ничего хорошего. До сих пор больно. Надо быть умнее…»

Теперь ребенок не будет бездумно бросаться в океан радости, а предварительно пропустит свои эмоциональные проявления через сито оценки того, «как это выглядит со стороны и к чему может привести». То есть будет вынужден постоянно суппрессировать, подавлять свое влечение – а значит, и подпитываемую им мотивацию. Так игривая щенячья радость и позитивное мировосприятие остаются в принципе приятными и желанными, но почему-то почти всегда неуместными и недостижимыми. Расщепление здесь очевидно – оно проявляется в разнице между «хочу испытывать радость» и «не хочу проблем и неодобрения окружающих».

– Да. Но, насколько я понимаю, это классическое фрейдовское противопоставление Эго и Супер-Эго. Так всегда было.

– Не спорю, – ответил Артур. – Но давай продолжим.

При достаточно долгой жизни по этому принципу и автоматизации паттерна канализации влечения возникает вполне понятная общая проблема: без дискомфорта у человека просто нет мотивации.

Да, это свойственно любому обществу – не только западному – и во времена Будды также было вполне знакомым. Однако наше время продвинулось еще дальше.

Сегодня расщепление, прививаемое субъекту при вхождении в социум, идёт уже по семантическому контуру – в качестве нормы. Стремление контролировать все свои проявления и постоянная негативная обратная связь, демонстрирующая, что это не удается, порождает уже чисто семантическое противоречие, своеобразный double bind.

И это еще хорошо, если все происходит именно так – в данном случае субъект становится «нормальным» социально-адаптивным невротиком в бесконечных попытках хоть как-то семантизировать этот эмоциональный раскол, осмыслить это противоречие в желаниях  и влечениях. Бывает, дело заканчивается психозом.

– Так, давай еще раз: в чем же особенность сегодняшней ситуации? Более подробно, – попросил Петя.

– Особенность заключается в том, что в конце двадцатого века технологии социального инжиниринга начали постепенно проникать в сам механизм формирования влечения, провоцируя там double bind.

– Вот этот double bind меня как раз и интересует.

– Если коротко, то из-за глубокого неснимаемого противоречия в требованиях, которые имплицитно предъявляются к человеку, и невозможности их реализовать, постоянно страдает самооценка. Более того, это страдание и является тем крючком, за который дергает общество.

Если человек не хочет попадаться на эту удочку – он должен быть достаточно умен и постоянно бдителен для отслеживания всех значимых для его самооценки импульсов. А значит – постоянно и повышенно невротизирован. Это и порождает ситуацию, которую можно назвать «нормативным adhd».

Таким образом, adhd, синдром гиперактивности и дефицита внимания – это ситуация, при которой попытки справиться с неснимаемым парадоксом самооценки формируют постоянно длящееся расщепление внутри самого семантического контура. Если хочешь, можно сказать так: внутри того потока влечения, который ушел на семантический контур и сформировал механизмы самосознания. Сознание человека современности вынужденно мечется между несколькими фокусами, находясь в режиме постоянного мультитаскинга. Тем самым человек по умолчанию лишен возможности разобраться с проблемами на эмоциональном контуре с помощью семантического, что было определенным трендом во времена Будды.

– Ок, – кивнул Петя. – Да, я сам достаточно много об этом размышлял – и согласен. Можно ли преодолеть это и собраться в интегративную целостность?

– Можно. Но это требует значительно больших усилий, чем раньше. И напоминает обретение рут-доступа к своему устройству в большой, основательно зашифрованной операционной системе. Можно сказать, что это интеллектуальный, волевой и творческий подвиг, который под силу гению.

– Но ведь гении были и в древних восточных культурах.

– Были. Однако раньше было противоречие, но не было double bind’а. Да еще и динамического, постоянно модифицирующегося.

Сегодня надо быть невероятно алертным и при этом расслабленным, чтобы обеспечить относительное постоянство и стабильность внимания, как Ван Дамм, постоянно удерживаясь между двумя мчащимися в разные стороны грузовиками.

Западный гений именно таков – он собирается в немыслимой суете с помощью титанического напряжения мысли и быстроты. Восточный не нуждается в этом с самого начала. Его грузовик остановлен.

– Давай я еще раз обобщу и подытожу то, что ты сказал, – предложил Петя. – А ты дополнишь и скорректируешь, ок? – Артур кивнул.

– Итак, сегодня ребенок рождается и воспитывается обществом, где adhd стало нормой и стандартом по умолчанию. Средний человек на одной мысли больше тридцати секунд не способен удержаться – потому, что для этого нужно исправить структуру эмоционального контура, перенаправив влечение. Обеспечивая режим однонаправленного влечения. Именно развитие однонаправленного влечения и необходимо для реализации шаматхи. Так?

Артур повторно кивнул. Петя продолжил:

– А проблема по исправлению заключается в том, что инстанция, которая должна обеспечивать это однонаправленное влечение, сама расколота в своем основании. Из-за этого мысль постоянно скачет, перепрыгивая с объекта на объект, обслуживая противонаправленные импульсы, и не может предоставить поддержку, необходимую для сосредоточения.

То есть надо изучить конкретную реализацию этого механизма у себя, понять и обойти double bind – и построить другую структуру, свободную от него. Так?

Артур снова кивнул.

– И тут возникает загвоздка: нет лекал, нет доступного и понятного плана самомодификации. На уровне культуры это совершенно не осмыслено. Более того, ставятся заглушки. Мы живем в невероятной разорванности представлений и концептуального хаоса, которой не было еще 50 лет назад. Пока был модерн, еще присутствовала какая-то целостность. Но в 70-е годы двадцатого века что-то пошло не так. И вместо полноценного постмодерна, освоившего и развившего феноменологию и экзистенциализм, мы получили фальстарт, плохо переваренное месиво, вошедшее в культуру вместе с Делёзом, Фуко, Бартом и так далее. Ни в какую связную теорию разрозненные клочки знаний о человеке так и не срослись. Вместо этого, наоборот, было без особых доказательств объявлено, что целостность и человекопонятность – это вчерашний день, проявления модерна. А вот расчлененность, клиповость и фрагментарность – это самое то, отблеск будущего.

Сегодня сложность отдельных частей культуры стала такой, что ни в каком индивидуальном сознании они уже не срастаются в единое целое. Образ мудреца-интегратора был заклеймен как архаичный жупел модерна.

Таким образом, современному человеку мягко, но настоятельно рекомендовано даже не соваться в эту степь – ведь там уже не раз побывали такие умные французы, и ни к чему не пришли.

Артур в очередной раз кивнул, мягко улыбаясь, и ничего не говорил. Петя отрешенно перевел взгляд на линию горизонта и неожиданно спросил:

– Почему у меня не получается осознанное сновидение?

– Потому что вместе с параличом тела приходит и паралич сознания, – быстро откликнулся Артур. – Из-за нейрофизиологии мозга. А добраться до соответствующих гормональных функций и развести эти вещи усилием воли – так, чтобы проснуться сознанием, но не проснуться телом – у тебя пока не получается.

Люди довольно сильно отличаются друг от друга по этому физиологическому параметру. Некоторые даже не могут проснуться от кошмара – настолько сильно парализовано сознание во сне. Другие же легко просыпаются и кошмары им не угрожают, зато не могут достаточно прочно и глубоко обосноваться во сне.

– То есть, есть специальное вещество, которое впрыскивается в мозг и парализует тело и сознание, – скорее утвердительно, чем вопросительно проговорил Петя. – И когда я сплю, сознание неуправляемо из-за этого условного паралича. А когда паралич отходит, я уже пробужден…

– В некоторой степени, – подхватил его мысль Артур. – Я имею в виду, уровень пробуждения, бодрствования, тоже обусловлен твоей нейрофизиологией. И, как правило, достаточно неустойчив. Иногда лишь слегка отличаясь от расслабленно-квёлого бдения, а иногда доходя до лихорадочной интенсивности. И, в продолжении предыдущей темы, нормативный уровень паралича сознания наяву в некоторой степени определяется обществом. 

– О! Ты хочешь сказать, пробуждение, о котором так долго говорили большевики, это не только структурные изменения психики, но и такая вот предельно физиологичная вещь? – удивился Петя.

– Да, – спокойно подтвердил Артур. –  Это я и хочу сказать. Изнутри, от перспективы первого лица, это похоже на определенное ощущение, или состояния. И ты совершенно точно его переживал. Только вот в естественном языке, к сожалению, нет слов, с помощью которых можно было бы адекватно передать его.

– Ты мог бы описать это состояние?

– Легко. Аспект пробужденности не является для тебя чем-то незнакомым или сложным – он присутствует в каждом мгновении твоей жизни. В большей или в меньшей степени. Вот, например, сейчас. Когда его больше, ты воспринимаешь все окружающее пронзительно остро: яркие цвета и звуки буквально проникают в тебя. Осознание при этом ясное, острое и гибкое – то есть управляемое тобой, изнутри. Удержание мысли на одном объекте, к слову, не представляет особой проблемы и реализуется невероятно легко.

– Хорошо. Но тогда получается, что в принципе можно вообще синтезировать гормон бодрости – условный пробудин – и достичь с его помощью пробуждения, так сказать, фармакологически. А как же йога сновидений, практикуемая буддийскими монахами? Там же вроде бы обходятся без веществ?

– Эта йога дается на продвинутых этапах практики, не на первых шагах. Насколько я понимаю, ученику сначала необходимо – например, с помощью тысяч часов медитации – добраться до «рычажка раздачи» нейромедиаторов в своем мозгу. Т.е. в некотором смысле научиться синтезировать этот пробудин самостоятельно. И только после этого он будет готов к началу йоги сновидений, сознательному разделению уровней бодрствования сознания и тела.

Однако, безусловно, можно развивать этот аспект пробужденности с помощью медитации уже сейчас. Только надо по возможности точно уловить его в качестве ощущения, как критерий, на который можно ориентироваться. Именно по причине его трудновыразимости в языке и отсутствия общепринятого термина в языке и не идет практика. Поэтому, в медитации, вместо того, чтобы наблюдать за происходящим, усиливая и углубляя этот аспект реалистичности, сочности, наполненности всего вокруг, человек начинает бессознательно отлетать умом в прошлое, где у него были моменты большей жизненной наполненности, или в виртуальное будущее, где он надеется их обрести. В принципе, это абсолютно логичный и оправданный поиск нужного аспекта восприятия – проблема только в том, что по причине отсутствия шаматхи этого почти никогда не удается сделать на практике…

Петя не отвечал – он сосредоточенно смотрел на участок песка и корнями дерева под своими ногами, пытаясь удержать неожиданно возросшую резкость восприятия. 

А. С. Безмолитвенный © 2017

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить