Выходя из волн теплого Аравийского моря, Артур услышал громкую классическую музыку, доносившуюся со стороны находящейся на берегу церкви. Там играли свадьбу в стилистике гоанского католицизма: черный костюм жениха, фата и традиционное белое платье невесты, странно выглядящие на фоне пальм и полуголых людей в плавках вокруг.

Всё это напомнило ему путешествие на Филиппины несколько лет назад. Тогда, находясь на Панглао, он подъезжал на байке к пирсу, чтобы отчалить к соседнему острову, но вынужден был остановиться из-за праздничной процессии, надолго перегородившей дорогу: маленький деревенский оркестр играл что-то громкое и на редкость безвкусное, одетые по такому случаю в яркий разноцвет дети отчаянно голосили на ломаном английском. И вот, глядя на это аляповатое карнавальное шествие, проходящее под дикий аккомпанемент барабанов и труб на фоне бесконечных отвалов земли у дороги, Артур подумал, насколько же Филиппины похожи на один невероятно разросшийся украинский курорт Коблево, в котором ему довелось отдыхать как-то раз в 90-е. Все эти церкви, больше напоминающие крытый рынок с крестом сверху и решетками-рабицей вместо окон, бесконечные дорожные работы, которые начинались однажды и никогда не заканчивались, общая атмосфера натужного праздника на пыльных цементных блоках с торчащей арматурой... Тогда его настигла очередная ступень понимания того, что такое современность.

А произошло это в кинотеатре Тагбиларана на просмотре линчевской «Внутренней Империи». Сюрреалистичным в этом событии было абсолютно всё: сочетание лучезарного постмодерна Линча и грязноватого экрана, на котором он демонстрировался; парадоксальные реакции филиппинцев в зале, начинавших заливисто и неудержимо хохотать в абсолютно, казалось бы, нейтральных местах, и наоборот, спокойно жующих попкорн в самые эмоционально нагруженные моменты. И вот, после инфернальной сцены, в которой проститутки движутся в темноте под Loco-motion от Кайли Миног, к Артуру пришло озарение: формально Филиппины – это Старый Свет. По факту же, как Гавайи, Маршалловы острова и прочие территории тихоокеанского рубежа, – это зона, где Новый Свет, сделав полный оборот по земному шару, наложился на Старый в буквальном смысле слова. При сравнении этой страны с Таиландом, Индией или Индонезией становилось очевидным, что собственной культуры как таковой здесь просто нет. Вместо нее размашисто влеплена цветистая американская заплатка с калифорнийского побережья – прямо на подистершийся испанский субстрат, – а под ними трудноразличимое хтоническое зияние меланезийской экзистенциальной пустоты. И в подложку мантии между этими тектоническими слоями коллективного бессознательного, как в Марианскую впадину, постоянно затекал поток жизни, с громким «пшшш!» образуя социальный пар, проступающий на поверхности облачками дискотек с караоке и нелепыми карнавальными шествиями.

Вероятно, такая же зияющая брешь находилась в основании каждой культуры. И каждая, для того чтобы состояться, вынуждена была однажды заполнить ее чем-то своим: буддизмом, индуизмом, исламом, ADH. На островах же Короля Филиппа первое, что бросалось в глаза – неприкрытость этого разрыва между Старым и Новым. Филиппинам просто нечем было его заполнить. В результате, они превратились в гротескный бриколаж из канализационных труб, брошенных вдоль дорог, хижин-курятников и фешенебельных зданий в колониальном стиле на берегу, позаимствованных из сериала про Санта-Барбару. Как и в случае Гоа, это слегка напоминало ситуацию, при которой инопланетная нашлепка постмодерна приземлилась сверху на автохтонный субстрат и начала активно его поглощать. Но на Гоа нативная индуистская основа оказалась настолько сильна, что достаточно быстро сбросила верхний пост-ярус этой надстройки, после чего перешла к неспешному дожевыванию среднего – реликтового модернистского католицизма. На Филиппинах же произошло ровно противоположное: и подстмодерн сумел-таки утвердить свою гегемонию в бессознательном местных аборигенов. Возможно, именно поэтому молодые филиппинцы так отчаянно мечтают покинуть свою страну: своей культуры, по сути, у них нет, и желание влиться в общезападную абсолютно понятно – благо, что центр ее расположен как раз по другую сторону океана, в США. Филиппинцы поют западную музыку в своих караоке. Филиппинцы работают в западных компаниях, составляя значительную часть дешевой рабочей силы в Америке. Даже говорят они на таглише – пестрой смеси английского, испанского и отдельных слов местных диалектов. Сидя в кинотеатре, Артур буквально загривком чувствовал, насколько общий эффект, который рождался в этом разрыве – эффект темной глубины масс-культуры, – был близок к умонастроению фильмов Дэвида Линча. Этот же эффект ощущался в некоторых альбомах vaporwave, например, в Chuck Person's Eccojams, где самые жизнерадостные хиты 80-х запиливались до такой степени, что за всем этим начинала проглядывать инфернальная ухмылка Чужого. Со вздохом Артур подобрал нужную ассоциацию: Филиппины – это рассеченные постмодерном комиссуры двух полушарий мировой цивилизации, заставляющие проваливаться в темные лимбические и рептильные ее подвалы, как в зловещих экспериментах Сперри...

В той поездке по островам утешало одно – разнообразный подводный мир архипелага. Поскольку Артур любил плавать, сноркелинг был одним из его любимых занятий: спокойное медитативное погружение в маске с ластами объединяло теплое море, тишину, ровное дыхание, приятную нагрузку и созерцание завораживающих картин, разворачивающихся на глубине, – в общем, было источником всяческой радости.

Особенно красивым оказался риф неподалеку от острова Баликасар. Именно там ему пришла в голову достаточно значимая идея, которой впоследствии предстояло существенно дополнить Теорию...

Натянув маску и ласты, Артур помахал оставшейся на борту группе рукой на прощание – и прыгнул с катера. Кувырок через борт, громкий всплеск, приятное ощущение от стабилизации дыхания через трубку – и вот уже под ним красочным бэкграундом развернулся коралловый риф. Вездесущие рыбки-клоуны, морские коньки, мурены и даже небольшие гибкие скаты живым ковром проплывали в видоискателе восприятия, ограниченным рамками маски.

Примерно таким же образом поверхность внутреннего ландшафта разворачивается перед наблюдателем в ходе рефлексии, – думал он. Артур представил себе поток неостановимо струящихся сенсорных «обоев», выстилающих стенку Бутылки, которые, складываясь в фантазмы на эмоциональном контуре, становились фоном для возникающего в параллаксе синтаксического контура мыслей. Эти мысли влияли на эмоциональный фон, примешиваясь к образующим его фантазмам, поэтому результат их протекания затем снова можно было наблюдать на стенке.

Этот поток неостановим: поскольку синтаксический контур работает непрерывно и почти неконтролируемо, это повторяется снова, снова и снова. В результате бесконечного наслоения записей поверх предыдущих записей «обои» начинают напоминать огромный живой палимпсест. В котором довольно хаотично перемешаны обрывки эмоций, останки прошлых размышлений и грез о будущем. И всё это вдобавок наложено на сенсорную основу, также находящуюся в постоянном движении. В результате настоящей проблемой становится достижение хоть какой-нибудь упорядоченности и стабильности.

Как же сделать всю эту систему прозрачной и управляемой? – Артур задумался над этим вопросом, расслабленно глядя на снующую по соседству желто-синюю рыбку, и ответная мысль пришла почти сразу. – Кодировать в самом образе то, откуда он возник и какой иерархический уровень занимает: так, чтобы можно было, созерцая его, безошибочно опознать всё это. Тем самым различая уровни палимпсеста.

Если большую часть содержимого Бутылки составляют такие "индексированные" фантазмы, всегда можно уверенно знать, откуда они, и что конкретно обозначают. В результате постепенно, итерация за итерацией, слой за слоем палимпсест будет переходить ко всё большей и большей внутренней упорядоченности. Маловразумительная окрошка на стенках постепенно сменится легко считываемыми синтаксическим контуром символами индивидуального языка. И что для этого индексирования нужно? Достаточно ёмкий и детализированный аппарат дистинкторов, позволяющий выделять и маркировать эмоциональные и ментальные процессы прямо в момент их протекания. А значит – набрасывать на них «сетку узнавания». 

Завидев впереди стайку китайских купальщиков с соседнего катера, Артур вильнул в сторону. Внизу обозначились плоские поверхности столовых кораллов, из-под наростов которых изредка выглядывали маленькие рыбки гуппи. Размышление продолжилось:

Для обеспечения этой индексации нужны фиксированные, «вневременные объекты» – концептуальные абстракции, благодаря своей неизменности выполняющие функцию островков устойчивости в бесконечном потоке наслоений. Именно с их помощью человек имеет возможность создать индивидуальный язык, позволяющий хоть немного влиять на эмоциональный бэкграунд. В естественном языке с этим большие проблемы – именно на месте обозначений для эмоциональных и ментальных структур в тезаурусе зияет громадная терминологическая дыра. Надо её заполнять, выстраивая свой индивидуальный язык. Но для осуществления этого героического замысла уже требуется достичь минимальной упорядоченности палимпсеста, обрести свой островок устойчивости, выйти из хаоса бесконечных и неконтролируемых перетеканий. Очистить поверхность «обоев», избавив узор на них от излишнего шума.

Такое вычищение сознания достигается посредством длительного однонаправленного сосредоточения, шаматхи. Если восприятие какое-то время не меняется, палимпсест постепенно становится однородным, накладывая слой за слоем один и тот же рисунок сам на себя. Просто концентрируясь на любом ментальном объекте длительное время, можно достичь большей упорядоченности фона. Так метафора палимпсеста позволяет объяснить, почему шаматха приводит к улучшению и стабилизации состояния – при удержании одного и того же образа в синтаксическом контуре и дальнейшей седиментации его на бэкграунде эмоционального, достигается эффект постепенного затирания однотипным узнаваемым узором хаотичного буйства нижних слоев. Поэтому же для удержания тонкого и управляемого состояния сознания неблагоприятным оказывается одновременное рассредоточение на сотне разных вещей, называемое «бытовым мультитаскингом».

Артур задумался над тем, какой по структуре должна быть концентрация, чтобы позволять одновременно удерживать во внимании разные объекты, необходимые для нормальной социальной жизни, и сохранять при этом шаматху. Однако ничего, кроме общего направления, ведущего к четырехмерной семантике, на ментальный экран не выплывало.

Итак, механизм намеренного изменения своего состояния базируется на работе с мыслеобразами синтаксического контура, их стабилизации – и дальнейшей седиментации получившихся фантазмов на бэкграунде эмоционального. А как называется процесс, в результате которого они получаются? Фантазией. Именно фантазия и основанное на ней творчество и являются единственным мостиком, ведущим к желанной структуре "Я+". То есть даже для достижения стабильной шаматхи необходимо культивировать фантазию – направленную и произвольную.

Значит, чем чаще происходят сознательные акты творчества, чем больше его артефактов в виде индексированных фантазмов наводняют эмоциональный бэкграунд, тем лучше «ментальная форма». Творчество и является "фитнесом", позволяющим поддерживать ментальную форму. Её потеря связана с тем, что в результате отсутствия контролируемой и направленной фантазии эмоциональный фон начинает наводняться множеством других – нежеланных и неиндексированных – образов, захламляя палимпсест и смещая состояние... Как навязчивая мелодия, которая прицепилась и крутится на бэкграунде. Творческий же акт это усилие по переключению.

Артур задумался, откуда приходят эти творческие акты, прислушиваясь к плавному ритму вдохов и выдохов и наблюдая за стелющейся почти по самому дну муреной. Было очевидно, что синтаксический контур не считывает образы, ведущие к ним, со стенок Бутылки – так, как это происходит, например, с воспоминаниями, извлекаемыми из глубоких археологических пластов палимпсеста. Влечение, формирующее творчество, всегда приходило откуда-то еще. Из загадочных и трудноопределимых источников.

Возможно… сам синтаксический контур целиком и является темпоральным туннелем, операционной надстройкой над экзистенциалами эмоционального контура... – Артур даже приостановился на месте от этой мысли, спугнув резко изменившимися колебаниями ласт стайку увязавшихся за ним рыбок. – Очевидно, эволюция человека шла по такому странному маршруту, который сформировал из интроцептивного «эмоционального аппендикса», присутствующего у всех млекопитающих, целый новый контур – и затем с помощью экзоскелета языка дал ему возможность описывать и размечать стенки палимпсеста.

Но как этот внутренний язык стал полезным, способным на реальные преобразования, а не только на бесплодное и отстраненное описание происходящего? Очевидно, с помощью обдуманного чуть раньше механизма индексации фантазмов, «упорядочивающего» бэкграунд. Этот сложный процесс частично управляемой седиментации решает проблему "единства во множественности": каждую секунду с его помощью я формирую целостные образы действий, содержащие невероятное множество промежуточных актов – ведь даже для того, чтобы протянуть руку и потрогать рыбку, необходимо несколько сотен мелких идеомоторных образов, описывающих напряжение мышц.

Следовательно, для того, чтобы быть «рабочим», пригодным для использования, мыслеобраз должен содержать в себе и конечную точку, задаваемую "Я+", и последовательность шагов, с помощью которых её можно достичь. При этом быть единым, целостным, поскольку попытка одновременной концентрации на множестве разных образов, как в случае с «мультитаскингом», неминуемо "унесёт" бэкграунд, приведет к его хаотизации, сделав весь процесс неконтролируемым. Этим требованием архивации множественности в единстве и определяется семантическая «размерность» образа. Например, если я сижу в комнате и мне захотелось налить воды из крана в кружку, я стабильно удерживаю в сознании весь набор действий, которые для этого придется предпринять: подойти к мойке, взять стоящую рядом кружку, открыть кран, подставить кружку под струю, подержать некоторое время, закрыть кран. Все эти действия возникают и запечатлеваются в одно мгновение в сознании, удерживаясь дальше в одном мыслеобразе вплоть до завершения всего цикла. То есть до совпадения "Я" и "Я+". Это фоновое удержание не только конечной цели – например, удовлетворения жажды, если этот стакан будет выпит, – но и каждого ведущего к ней шага и позволяет мне осуществлять относительно произвольную деятельность. А обеспечивается это уверенное удержание достаточно сложной «трехмерной» семантикой естественного языка, позволяющей заархивировать в одном образе сразу несколько важных для реализации цели аспектов.

Это означает, что обыденное человеческое сознание, основанное на естественном языке, «заточено» для работы по сличению "Я" и "Я+" и последующим актам в соответствии с удерживаемым мыслеобразом: так, чтобы "Я" в итоге совпало с "Я+". При этом информация о "Я" считывается синтаксическим контуром со стенок эмоционального контура Бутылки, а информация о желанном "Я+" приходит изнутри, из места «перехода» второго контура в третий, ощущаясь потоком мотивации, наполняющим сам синтаксический контур и придающим ему определенную форму и направленность. Это объясняет, почему при отсутствии мотивации чахнут и притупляются интеллектуальные способности, а при её увеличении резко возрастают. Также становится ясным, почему все верхние состояния на шкале эмоций, начиная с интереса, связаны одновременно с высокой мотивацией и четкой работой интеллекта. Итак, получается, что влияние на синтаксический контур должно осуществляться посредством работы с туннелем мотивации. Но как эту работу можно проводить на практике?

Артур вспомнил, как в детстве был свидетелем регулярных сцен обучения самомотивации, происходивших на кухне их коммуналки: мама соседа Павлика заставляла его есть рыбий жир: "А ты думал – что, вкусно будет? Проглотил, сжал зубы, сиди и терпи, как мужик!" – орала она на неизменно плачущего Павлика, мучительно пытавшегося проглотить вонючую гадость. Ирония заключалась в том, что уже через несколько месяцев такого истязания советские врачи в кулуарах своего министерства что-то пересмотрели – и неожиданно оказалось, что рыбий жир не очень-то и полезен, а местами и откровенно вреден для детей. После того, как весть об этом достигла их коммуналки, от Павлика отстали, но он уже приучился терпеть – и подходил с этой установкой ко всему в жизни: начиная от заучивания уроков и заканчивая обучением в ПТУ по специальности, которая ему была откровенно по барабану. Видимо, Павлик всплыл на поверхность палимпсеста не случайно – несколько дней назад старый друг по школе написал Артуру вконтакте, что тот спился и умер.

Получается, что буквально с первого осознанного акта перед ребенком встает дилемма: либо упражняться в контроле без напряжения, а значит – в постоянной и точной дистинкции и удержании мыслеобразов с помощью направленной фантазии, либо усердствовать в вытеснении и обратной по отношению к фантазии процедуре "неразличения" – напряженном натягивании текущего состояния на представление о желаемом. Даже если оно существенно от него отличается. И по статистике чаще выбор делается, разумеется, в пользу напряжения. Почему? Очевидно, потому что точные дистинкции возможны только при развитой семантике, способной отметить и достаточно подробно описать происходящие в психике процессы – но этого как раз и нет в обыденном языке. И, как правило, нет на уровне поведенческих паттернов в семьях. Соответственно, ребенку приходится компенсировать это по-другому: с помощью усилий по искажению эмоционального контура, из которого и «растет» туннель мотивации. А это ощущается как внутреннее напряжение. Чем, собственно, в действительности и является.

Выходит, что люди постоянно упражняются в вытеснении и неразличении – и преуспевают в этом до такой степени, что уже перестают различать отдельные аспекты своего состояния, которые следовало бы постоянно подправлять для того, чтобы противостоять естественному дрейфу «обоев» палимпсеста. Этот мастерски отточенный навык, очевидно, и называется в буддизме «неведением», "авидья". В результате его мощного развития люди умудряются вытеснять целые плоскости восприятия своей психики. Например, плоскости определенных эмоциональных состояний. В особенности «тонких», касающихся творчества, вдохновения, труднопередаваемых оттенков восприятия и т.д. А ведь эти оттенки можно и нужно удерживать, сохранять и развивать, уверенно вписываясь благодаря парусу фантазии во все повороты подводных течений, которыми так изобильна жизнь.

Если бы «выученного» вытеснения и "неразличения" не было, и человек воспринимал бы те аспекты эмоционального контура, которые формируют его состояние, он бы такого однозначно не допустил – так же, как вменяемые люди не допускают случайного падения в открытый канализационный люк. Или в лужу.

Рыбка-попугай странной психоделической расцветки подплыла к маске настолько близко, что Артур протянул руку в надежде погладить её. Как ни странно, это удалось, однако после первого же прикосновения рыбка отпрянула.

А что относительно контроля без напряжения? Как он осуществляется? Обои сенсорных стимулов текут, постоянно меняясь. Ни секунды они не остаются в том же положении. Соответственно, и эмоциональное состояние без дополнительной корректировки также постоянно течет и меняется. Единственный шанс на более-менее длительную стабильность основан на том, чтобы постоянно подправлять его, стремясь изменить в соответствии с образом, в котором запечатлено желаемое состояние. А осуществляется это подправление с помощью "внутреннего языка" – то есть хорошо развитого синтаксического контура, посредством реализованной в нем процедуры удержания «вневременного», абстрактного аспекта, являющейся основой концентрации. Через некоторый период удержания в шаматхе однородного узора хаос и чересполосица нижних слоев, вызывающие неприятное эмоциональное состояние, затираются до неразличимости. Теперь фон представляет собой довольно упорядоченное напластование копий этого образа друг на друга.

Но! Так происходит, только если образ вызывается и удерживается концентрацией без усилий, вносящих искажения в само состояние, на котором он реализован. Если же для удержания образа требуется постоянно напрягаться, то эмоциональный бэкграунд заполняется немного отличающимися «обоями» – с «добавками» и примесями, отражающими сами эти усилия. В результате хаос не уменьшается. Или, точнее, уменьшается – но не так значительно, как хотелось бы. Как же достичь точного воспроизведения без «примесей»? Только постепенно совершенствуя сам механизм концентрации и контроля без усилий. Это и есть основной критерий: четкость ментального образа и отсутствие усилий по его удержанию.

Звуковой сигнал катера обозначил скорое отплытие, и Артур, удовлетворенный своим "концептуальным уловом", направил колебания ласт к берегу, возле которого тот был пришвартован...

Этому звуку из воспоминаний вторил звон церковного колокола, возвещавший кульминацию церемонии, окончательно возвращая сознание из полупрозрачных глубин палимпсеста прошлого. Гоанский католицизм всё еще был силен.

А. С. Безмолитвенный © 2018

 

 

You have no rights to post comments