hardcore– А  на  танцплощадке  народ,  все  смеются,

танцуют, и песня играет, вот как сейчас. Глупая страшно. Вишневая  девятка

и все такое прочее. А меня эта музыка почему–то трогает.

     – Бывает, – сказал Дима.

     – Я тебе даже так скажу, – с горячностью продолжал Митя, – если самый

главный ленинградский сверчок возьмет лучшую шотландскую волынку  и  споет

под нее весь "Дао дэ цзин", он и на сантиметр не приблизится  к  тому,  во

что эти вот идиоты, – Митя кивнул в сторону, откуда доносилась  музыка,  –

почти попадают.

     – Да во что попадают?

     – Не знаю, – сказал Митя. – Как будто  раньше  было  в  жизни  что–то

бесценное, а потом исчезло, и только тогда стало понятно, что оно было.  И

оказалось, что абсолютно все, чего хотелось когда–то раньше,  имело  смысл

только потому, что было это, непонятное. А без него уже ничего не нужно. И

даже сказать про это нельзя.

Пелевин В. О.  Жизнь насекомых

– Встречаемся через час. У левой колонки, как обычно, – сказал Тимофей и повесил трубку. Артур стоял, отрешенно держа в руках аппарат, из которого доносились гудки, и в такт этому простому ритмичному звуку билось сердце, подобно маленькому, горячему снежку запуская лавину юношеских воспоминаний. Вечер обещал настоящий рейв – ревущий, отчаянный, счастливый и судьбоносный. Такого в его размеренной взрослой жизни не было уже давно.

Неожиданное приглашение пробуждало внутри рокочущий ритм танцпола и бешеную, клокочущую энергию. Артур посмотрел на часы, подхватил куртку, надел кроссовки и, почти театрально повернувшись на носках, выскользнул за дверь, почти бесшумно закрыв ее за собой. Все-таки ночь на дворе, лучше поберечь сон окружающих.

Ехать до указанного в разговоре поинта было прилично, и означенный час как раз должен был уйти на доставку себя. Машина летела по Приозерскому шоссе одиноким светящимся  болидом, испускающим во все стороны через приоткрытые окна звуки happy hardcore’a.

Найдя нужный поворот по карте, Артур нырнул вправо и затрясся по грунтовой дороге. Вскоре впереди показался указатель в виде столба с наклеенным плакатом, изображающим колонку с надписью «левая» и отчаянно улыбающимся на нем желтым смайликом – и фары высветили корпуса машин, достаточно плотно для этих лесных мест пригнанных друг к другу. Ну что ж, стоянка. Как раз час.

Тимофей стоял под плакатом с обычной в таких случаях широченной улыбкой на лице, отстраненно-приветственно помахивая приятелю рукой.

– Как твое ничего? – не меняясь в лице, запредельно-бодро поинтересовался он.

– Более чем, – ответил Артур, ощущая, как от такого зрелища и у него непроизвольно поднимаются вверх уголки губ, – Твое, я смотрю, тоже.

– Не скучаем. Вот стафф, давай чуть отойдем и сразу воспримем, а то мало ли что.

– Давай.

После процедуры они по-особому быстро и пружинисто зашагали по тропинке, деловито пошмыгивая носами. Полная луна в сочетании с белой еще июньской ночью прекрасно освещали путь, а на лицах все шире и непроизвольнее разрастались улыбки.

Неожиданно из кустов справа послышалось хрипловатое «Эй, ребзя! Есть чё?» – и Артур вдруг почувствовал тот самый "sermyazhny mix" – исполненное суровой житейской правды сочетание алкоголя, дешевого одеколона и табака в определенной, труднопередаваемой пропорции, как оказалось, заботливо сохраненное памятью со времен детства. Почему-то это мгновенно собрало его мысли в кучку и настроило на серьезный лад. Поборов поднимающийся холодок инстинктивного отвращения, Артур привычно напряг лицо и, подражая специфической для таких случаев стилистике, произнес:

– Отдыхайте, ребят, нет ничего.

– Уээаэуээ... – неопределенно отозвались из кустов.

Вышагивающий рядом Тимофей, казалось, полностью игнорировал инцидент. С его лица не сползала уверенная, бодрая улыбка.

Впереди между деревьев показались огни стробоскопов и раздалось характерное «тыц–тыц». Друзья непроизвольно ускорились. Однако что-то во всем происходящем было не так. С каждым шагом навстречу танцполу становилось все более ясным: вместо адекватной музыки здесь царствует жесткий, бессмысленный и беспощадный бростеп, перемежаемый дабстепом и даже элементами r’n’b.

Однако делать было нечего – раз уж пришли, надо как-то развлечься.

Через полчаса мытарств, шатаний по территории мероприятия, исследования немногочисленных импровизированных танцполов и общения с диджеями, пришло окончательное понимание: вечеринка безнадежна, и сделать с этим ничего нельзя. В результате было принято решение просто пройтись по берегу, подышать на природе – чтобы не потерять состояние и пообщаться.

– Вот как так можно, а? Сначала заявлять одно, а потом обламывать? – возмущался Тимофей, отпинывая с дороги камушек, – Что это за организаторы, что за вечерина, а? Какой это хардкор? Помнишь, какая раньше нормальная музыка была?

– Была. А сейчас?

– А сейчас дабстеп повсеместный и драмина эта долбаная. Бензопилу бы лучше поставили к микрофону, чесслово.

– Может быть, это мы с тобой постарели? Я вот после этих содроганий перфоратора совсем олдфагом себя чувствую. Просто не понимаем глубинной сути «современных вибраций»?

– Да как этот перфоратор вообще можно музыкой называть?

Неожиданно взгляд Артура стал другим – более пристальным и осознанным. Стафф делал свое дело, придавая силу и устойчивость мысли.

– А давай серьезно это разберем? Как ты, не против?

– Ты знаешь, я всегда за конструктивный треп.

– Вот ты скажи, какие ощущения рождает у тебя хэппи хардкор?

– Эйфорические, ясен пень.

– А как ты их расцениваешь?

– В смысле?

– Выше они обычных, ниже или ортогональны – просто в другой плоскости?

– Наверное, выше. Даже в названиях самих треков чуть менее чем всегда слово «higher» присутствует.

– Вот видишь. То есть олдскульный хэппи действительно поднимает человека по эмоциям, делает его счастливее. Так?

– По крайней мере, меня. Эффект, конечно, истирается с годами, но не до нуля.

– А драм энд бейс? Или, не дай госсподи, бростеп? Что они делают с эмоциями?

– Не знаю, как у молодняка, но у меня от этого долбежника все опускается.

– А почему такая инволюция произошла всего за несколько лет, знаешь?

Тимофей пробурчал в ответ что-то невнятное, из всего потока Артуру удалось разобрать только слово «уроды». Потом помолчал и добавил:

– А ты не согласен? Разве в наше, так сказать, время музыка была объективно не лучше?

– В том-то и дело, что согласен. И нисколько в этом не сомневаюсь. Поэтому мне очень важно разобраться, почему это так. Исследовать «дух времени» на материале музыки, понимаешь? Ведь тогда музыка определенно была воротами в иные миры восприятия, полные возможностей и предвкушений. Каждый рейв казался ступенькой к счастью – и что характерно, частенько оправдывал ожидания. И дело даже не в эйсид-романтике: да, конечно, на всю жизнь остается в памяти первый кислотный поцелуй на танцполе и безбашенный секс под эксами в пропахшей пудрой гримерке с "загадочной незнакомкой". Дело в том, что тогда все было действительно... – он немного замялся, подыскивая  верное слово и вынужденно переходя в другое, чуть более глубокое состояние, – нуминозным. Единственным и неповторимым, судьбоносным – настоящим edge of moment. И музыка… да, определенно, музыка тогда получалась у диджеев порой действительно волшебной. Она имела в себе что-то от вечности, преодолевая ограниченность конкретной эпохи…

Как обычно под веществами мысль Артура работала быстро и четко. Метафоры всплывали в сознании одна за другой.

 – Этот прорыв был похож на дыру в зонтике, – взгляд его стал мечтательным и поднялся вверх, на пламенеющее остатками заката сероватое ночное небо Лен. области – Дыру, сквозь которую просвечивают звезды.

– Что? – спросил Тимофей.

– У Делёза есть потрясающая метафора на эту тему. Представь себе, что поколения художников рисуют с обратной стороны зонтика изображение звезд, которые должны быть видны людям «снизу». У кого-то получается хуже, у кого-то лучше, кто-то добивается прямо-таки потрясающей достоверности передачи. Но вот однажды появляется человек, который просто прорывает ткань зонтика. И сквозь этот прорыв сияют настоящие звезды. Этот момент прорыва и является по-настоящему нуминозным, понимаешь? И дальше в зарисованных останках такого творчества запечатлеваются подражателями на всю жизнь характерные особенности этого исторического акта. Его хитросплетения и нюансы, так сказать.

– Так вот, – голос Артура приобрел специфическую глубину и наполненность,  История эволюции музыки это отражение эмоционально-политических и интеллектуальных колебаний социальной матрицы. Можно сказать, воплощенная история борьбы сил прогресса и деградации. И особенно показательно этот процесс запечатлен на промежутке от 60-х до 00-х.

– А почему от 60-х?

– Трудно сказать. Очевидно, в 60 что-то случилось: то ли массовое распространение МДМА и ЛСД сделало свое дело, то ли взрывное экспоненциальное развитие средств массовой информации, то ли еще что-то, но в социуме определенно сместились какие-то основополагающие тектонические плиты.

В массовом порядке на «подножном травяном корме» стали появляться хиппи, развивая эстетику «детей-цветов» и соответствующую музыку, затем психоделики стали всячески запрещать на гос. уровне, и это привело к серьезной дифференциации всего потока, разбив его на части, по-разному адаптировавшиеся к новым изменениям: панк-рок, диско, затем happy 80’s и т.д.

Большая часть из них была коммерционализирована и, таким образом, использована системой против интенции первоначального контр-культурного порыва создателей. Особенно хорошо это видно на примере панк-рока и его аффиляцией MTV. Начиная со второй половины 70-х выпускать маскирующийся под панк рокопопс стало очень выгодным. Как говорится в этой среде и по сей день, нет ничего более коммерческого, чем хорошенько опопсненный псевдо-протест. На обратной стороне зонтика стало все больше шитых белыми нитками кургузых заплаток.

– Ну, положим, попса всегда была. И общество во все времена разделялось на тех, кто хавает нитки, как ты говоришь, и тех, кто… Ведь если зайти с другой стороны, дай послушать олдскул 90-х современному калдырю – что он поймет? А если дать послушать нам музыку 60–х?

– Вооот! – Артур воздел палец к ночному небу, подернутому легкой дымкой набегающих облаков, и голос его приобрел почти монументальную глубину и торжественность. – Если дать послушать нам нормальную – я подчеркиваю – музыку 60-х, а не голимый попс, то ощущения – вполне себе будьте-нате. Проверялось неоднократно.

И даже если не брать для рассмотрения творчество таких электро-титанов, как Giorgio Moroder, Jean Michel Jarre или Vangelis, а просто послушать Palmbonen или Eclection – уверяю, тот же самый «ветерок победы», что и в хэппи хардкоре, ты там почувствуешь. А в даб- и бростепе ничего, кроме жесткого, и похоже, намеренно внедренного создателями в размякшие от веществ молодежные мозги тупилова нет.

– Ну хорошо. А как насчет нашего happy hardcore’а?

– Конечно, в семье не без урода, но в целом хэппи изначально был не ориентированной на формат MTV и масс-культуру музыкой, которой даже и не увидишь толком по телевизору. Да и по радио-то не услышишь. А ориентирован он был на то, чтобы поднимать настроение и по возможности дарить счастье имеющей к нему доступ на вечеринках молодежи. В основном, европейской и американской. Более того, хэппи достаточно часто делался на ремиксах – и скажи мне, какой стиль из уже перечисленных чаще всего был основой?

– Ну, если так посмотреть – наверное, песни 80-х.

– Именно! А почему? Потому что именно в лице пресловутых happy 80’s массовая культура приблизилась к максимально возможному для нее уровню счастья. После этого в ящик волной полился стиль grunge, пост-рок и пошло планомерное понижение по эмоциональной шкале. И что же делает хардкор? Он выборочно использует отдельные, самые эйфорические, моменты, двигается еще дальше – и прорывает долбаный зонтик, избавляя заложенный в этой музыке экстатический потенциал от дегенеративных попсовых напластований.

Лицо Артура горело. Глаза блестели и казались двумя зеркалами, отражающими бешено бьющуюся внутри мысль вперемежку с отблесками бледной луны.

– Ты смотрел «Прикосновение»? – неожиданно спросил он.

– Нет, а что это?

– Это древний перестроечный фильм про жизнь и посмертие. Так вот, есть там фраза «жизнь прекрасна и удивительна», лейтмотивом проходящая через все киноповествование. Проблема по сюжету заключалась только в том, что за произнесение этой фразы персонажам полагалось корректирующее судьбу негативное кармическое воздаяние от некоего условного царства мертвых.

Понимаешь, в случае с олдскульным хардкором эта фраза не просто случайным образом повторяется – она абсолютно осознанна. Как будто кто-то из отцов-основателей жанра вернулся оттуда, познав небытие – и с удвоенной силой принялся утверждать человеческую радость, убедившись в ее глубокой сакраментальной природе. И истина тела, жаждущего удовольствия в движении, смыкается в этом порыве с истиной разума, прорывающего границы трансцендентного и выскакивающего из тесных рамок на новые метафизические просторы понимания.

– Красиво сказано. И что с этого?

– Как что? У буддистов, например, есть такое понятие, как "трешна" – жажда жизни. И основная проблема существования, с их точки зрения, заключается в том, что все мы – лайфоголики. Подсевшие на быструю смену внешних событий игроки. А жизнь – это невообразимая, пьянящая, чудовищная и опасная форма игромании, захватившая нас очень-очень давно. Много эонов назад.

– А что такое эон?

– Это раунд в космической игре, измеряемый промежутком между Большим Взрывом и Большим Слопыванием. Продолжительность жизни локальной Вселенной, которых, по буддийским представлениям, было уже много. Так вот happy hardcore в отдельных своих представителях нашел какую-то парадоксальную окольную дорожку к признанию и освоению этой игровой зависимости – через интенсификацию и пресыщение ею.

В случае с русским рейвом на восприятие молодежью клуба как места сакраментальной практики наложилось еще и то, что он подоспел как раз вовремя – органично вписавшись в идеологию отмены запретов и расширения границ и возможностей. Поэтому для нас это было чем-то значительно большим, чем просто музыкой. Да и для диджеев тоже...

Тимофей, задумавшись, неподвижно сидел на бревне, смотрел на легкие волны, изредка нарушающие гладь Ладожского озера, в котором серебрилась лунная дорожка, и молчал. Артур, коротко взглянув на него, продолжил:

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что диджей – это современный шаман, направляющий состояние сознания людей? И если говорить о том направлении, которое предлагается на вечеринках сейчас – к сожалению, это банальное нисхождение, путь к тупому алко-трэш-барбитуратному угару и дегенерации. Поэтому любому нормальному человеку, успевшему застать лучики реального счастья, почти невозможно присутствовать на подобных мероприятиях. Можно сказать, что это своеобразный откат в рамках танцевальной культуры, последовавший за эйфорическим взлетом рубежа 90-х и нулевых. Снова все шито белыми нитками. 

А произошло примерно следующее: рок и попс вытеснили рейв из бессознательного русских людей подобно тому, как криминальный авторитет вытесняет наивного, но неожиданно оборотистого поначалу дельца со «своего» рынка. Дело не в том, что какие-то эстетические достоинства или недостатки определенного жанра повлияли на что-то. Дело просто в том, что рокопопс народнее, понятнее, задевает присутствующие почти у всех дхаммы, а значит – может позволить себе поднять количественно большие массы. Ну и соответственно большие деньги. А сейчас, в лице brostep'а и прочих маловменяемых сиблингов рейва мы можем наблюдать крайне неудачную попытку совместить "всенародность" и "электронность" – чтобы и деньги у организаторов танцевальных мероприятий были, и вроде как преемественность по отношению к вечеринкам прошлого в качестве остаточного следа в бессознательном граждан сохранялась. Но, конечно, это уже давно стало примитивной баблоколотилкой – и никакого отношения к эйфорическим взлетам прошлого не имеет.

Тимофей по-прежнему молчал, глядя в темноту. Со стороны танцплощадки раздались сигналы сирены и замелькали красно-синие огни. Это вызвало у обоих друзей понимающую улыбку. Они переглянулись.

– Обрати внимание, – сказал Тимофей, – мы сидим на берегу холодного озера и слушаем, как менты разгоняют очередную дискотеку, на которую, собственно, мы и пришли. И при этом, можно сказать, наслаждаемся процессом.

– И?– Артур вскинул на него заинтересованный взгляд.

– В конечном счете система съест сама себя. Я уверен, что маятник скоро качнется в другую сторону, и у подрастающей молодежи будет свой happy hardcore.

Его лицо стало неожиданно заострившимся, твердым, обретая в отдаленных красно-синих вспышках загадочный, почти неземной ореол.

– И мы еще потанцуем, на правах полноценных олдфагов, – Артур присел на бревно рядом с другом, замолчал и тоже углубился в созерцание. Холодные воды Ладоги красиво серебрились в лучах заходящей луны и тихо шумел ветер в кронах елей на берегу. Дискотека вдалеке затихла.

 © А. С. Безмолитвенный, 2015

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить