hardcore

– Я уже на месте, здесь, на берегу Ладожского Озера. Поинт телеграфировал. Встречаемся через час. У левой колонки, как обычно, – отзвучал бодрый голос Тимофея в трубке, и раздались гудки. Артур стоял, отрешенно держа в руках мобильник, а внутри расцветала радостная, бешеная, залихвацкая радость, запуская лавину юношеских воспоминаний. Вечер обещал настоящий русский рейв – ревущий, отчаянный и судьбоносный. Такого в его размеренной взрослой жизни не было уже давно. 

Артур посмотрел на часы, убедился, что Олеси не будет еще долго, подхватил куртку, надел кроссовки и, почти театрально повернувшись на скрипнувших носках, выскользнул за дверь, бесшумно прикрыв ее за собой. Все-таки ночь на дворе, лучше поберечь сон соседей.

Ехать до указанного поинта было прилично, и означенный час как раз должен был уйти на доставку себя. Машина летела по недавно отремонтированному Приозерскому шоссе одиноким светящимся болидом, наполненный изнутри звуками happy hardcore’a.

Найдя нужный поворот по карте, Артур притормозил, нырнул вправо и затрясся по грунтовой дороге. Вскоре впереди показался указатель в виде столба с наклеенным плакатом, изображающим колонку с отчаянно улыбающимся желтым смайликом – и фары высветили корпуса машин, неожиданно плотно для этих глухих мест пригнанных друг к другу. Ну что ж, стоянка. Как раз час.

Тимофей стоял под плакатом с обычной в таких случаях широченной улыбкой на лице, отстраненно-приветственно помахивая другу рукой.

– Как твоё ничего? – не меняясь в лице, неестественно-бодро поинтересовался он.

– Более чем, – ответил Артур, оглядываясь вокруг и ощущая, как непроизвольно поднимаются вверх уголки губ. – Твоё, я смотрю, тоже.

– Не скучаем. Вот стафф, давай чуть отойдем и сразу воспримем, а то мало ли что.

– Давай.

Далее они по-особому быстро и пружинисто зашагали по тропинке, деловито пошмыгивая носами. Полная луна в сочетании с белой еще июньской ночью прекрасно освещали путь, а на лицах все шире и непроизвольнее разрастались улыбки.

Неожиданно из кустов справа послышалось хрипловатое «Эй, ребзя! Есть чё?» – и Артур вдруг почувствовал тот самый "sermyazhny mix" – исполненное суровой житейской правды сочетание алкоголя, дешевого одеколона и табака в определенной, труднопередаваемой пропорции, как оказалось, заботливо сохраненное памятью со времен детства. Почему-то это мгновенно собрало его мысли в кучку и настроило на серьезный лад. Поборов поднимающийся холодок инстинктивного отвращения, Артур привычно напряг лицо и, подражая специфической для таких случаев стилистике, произнес:

– Отдыхайте, ребят, нет ничего.

– Уээаэуээ... – неопределенно отозвались из кустов.

Вышагивающий рядом Тимофей, казалось, полностью игнорировал инцидент. С его лица не сползала уверенная, бодрая улыбка.

Впереди между деревьев показались огни стробоскопов и стало очевидным характерное «тыц–тыц». Друзья непроизвольно ускорились. Однако что-то во всем происходящем было не так. С каждым шагом навстречу танцполу становилось все более ясным: вместо адекватной музыки здесь царствует жесткий, бессмысленный и беспощадный бростеп, перемежаемый вялым дабстепом и даже элементами r’n’b.

Однако делать было нечего – раз уж пришли, надо попытаться как-то развлечься.

Через полчаса мытарств, шатаний по территории мероприятия, исследования импровизированных танцполов и общения с диджеями, Артур с Тимофеем набрели на полянку "шумовиков". Представшая их взорам сцена выглядела крайне экзотично: у берёзы стояли огромные, переливающиеся разными цветами, колонки, из которых лился бесконечным потоком монотонный dark noise. А под ними неподвижно лежали с закрытыми глазами сами "шумовики", напоминая тела для инкубации Чужих из фантастических боевиков. По крайней мере, общее впечатление было именно таким. 

После этого стало окончательно и бесповоротно ясно: мероприятие безнадёжно, и сделать с этим ничего нельзя. Самое лучшее, что можно было сделать в такой ситуации – просто пройтись по берегу, подышать на природе, чтобы не потерять состояние и пообщаться.

– Вот как так можно, а? Сначала заявлять, а потом обламывать? – возмущался Тимофей, отпинывая с дороги камушек. – Что это за организаторы, что за вечерина, а? Какой это хардкор? Помнишь, какая раньше нормальная музыка была?

– Помню, – коротко кивнул Артур.

– А сейчас бростеп повсеместный и драмина эта долбаная. Бензопилу бы лучше поставили, чесслово.

– Может быть, это мы с тобой постарели? Я вот после этих содроганий перфоратора совсем олдфагом себя чувствую... Мы уже зубры и просто не понимаем глубинной сути «современных вибраций»?

– "Вибраций", ага, – ухмыльнулся Тимофей. – Как этот перфоратор можно музыкой назвать?

Неожиданно взгляд Артура стал другим – более пристальным. Стафф делал свое дело, придавая силу и устойчивость мысли.

– А давай серьезно это разберем? Как ты, не против?

– Ты знаешь, я всегда за конструктивный треп, – деловито насупился Тимофей.

– Вот ты скажи, какие ощущения рождает у тебя хэппи хардкор?

– Эйфорические, ясен пень.

– А как ты их расцениваешь с точки зрения шкалы эмоций?

– В смысле?

– Выше они обычных, ниже или ортогональны – просто в другой плоскости?

– Наверное, выше. Даже в названиях самих треков чуть менее чем всегда слово «higher» присутствует.

– Я примерно так же считаю, – улыбнулся Артур и продолжил развивать мысль. – То есть ты разделяешь эту точку зрения: олдскульный хэппи действительно поднимает человека по эмоциям. Так?

– По крайней мере, меня. Эффект, конечно, истирается с годами, но не до нуля.

– А драм? Или, не дай госсподи, бростеп? Что они делают с эмоциями?

– Не знаю, как у молодняка, но у меня от этого долбежника все опускается.

– А почему такая инволюция произошла всего за несколько лет, знаешь?

Тимофей пробурчал в ответ что-то невнятное, из всего потока Артуру удалось разобрать только слово «уроды». Немного помолчал и добавил:

– А ты не согласен? Разве в наше, так сказать, время музыка была объективно не лучше?

– В том-то и дело, что согласен. И нисколько в этом не сомневаюсь. Поэтому мне очень важно разобраться, почему это так. Исследовать «дух времени» на материале музыки, понимаешь? Ведь тогда музыка определенно была воротами в иные – верхние – миры восприятия, полные возможностей и предвкушений. Каждый рейв казался ступенькой к счастью – и что характерно, частенько оправдывал ожидания. И дело даже не в эйсид-романтике: да, конечно, на всю жизнь остается в памяти первый кислотный поцелуй на танцполе и безбашенный секс под эксами с "загадочной незнакомкой". Дело в том, что тогда все было действительно... – он немного замялся, подыскивая верное слово и вынужденно переходя в чуть более глубокое состояние, – нуминозным. Единственным и неповторимым, судьбоносным – настоящим edge of moment. И музыка… да, определенно, музыка тогда получалась у диджеев действительно волшебной. Она несла на себе налет вечности, преодолевая унылые рамки занюханной повседневности…

Как обычно под веществами мысль Артура работала быстро и четко. Метафоры всплывали в сознании одна за другой.

 – Этот прорыв был похож на дыру в зонтике, – взгляд его стал мечтательным и поднялся вверх, на пламенеющее остатками заката сероватое ночное небо Лен. Области. – Дыру, сквозь которую просвечивали звезды.

– Что? – переспросил слегка отлетевший вниманием Тимофей.

– У Делёза есть отличная метафора на эту тему. Представь себе, что поколения художников рисуют с обратной стороны зонтика изображение звезд, которые должны быть видны людям «снизу». У кого-то получается хуже, у кого-то лучше, кто-то добивается прямо-таки потрясающей достоверности передачи. Но вот однажды появляется человек, который просто прорывает ткань зонтика. И сквозь этот прорыв сияют настоящие звезды. Этот момент прорыва и является по-настоящему нуминозным, понимаешь? Затем края зарастают, и дальше на зарастающей после акта трансгрессии поверхности запечатлеваются подражателями характерные особенности краев зиявшего некогда отверстия... Так вот, – голос Артура приобрел специфическую глубину и наполненность.  История эволюции музыки это отражение эмоционально-политических и интеллектуальных колебаний поверхности этого зонтика, можно сказать, ткани социальной матрицы. И особенно показательно этот процесс разрывов и зарастаний запечатлен в промежутке от 50-х до 00-х.

– А почему от 50-х?

– Трудно сказать. Очевидно, в это время что-то случилось: то ли массовое распространение синтетических веществ сделало свое дело, то ли взрывное экспоненциальное развитие средств массовой информации, то ли еще что-то, но в социуме определенно сместились какие-то основополагающие тектонические плиты.

В массовом порядке на «подножном травяном корме» стали появляться хиппи, развивая эстетику «детей-цветов» и соответствующую музыку, затем психоделики стали всячески запрещать на гос. уровне, и это привело к серьезной дифференциации всего потока, разбив его на части, по-разному адаптировавшиеся к новым изменениям: панк-рок, диско, затем happy 80’s и т.д.

Большая часть из них была коммерционализирована и, таким образом, использована системой против интенции первоначального контр-культурного порыва создателей. Особенно хорошо это видно на примере панк-рока и его аффиляцией MTV. Начиная со второй половины 70-х выпускать маскирующийся под панк рокопопс стало очень выгодным. Как говорится в этой среде и по сей день, нет ничего более коммерческого, чем хорошенько опопсненный псевдо-протест. На обратной стороне зонтика стало все больше шитых белыми нитками кургузых заплаток.

– Ну, положим, попса всегда была. И общество во все времена разделялось на тех, кто хавает нитки, как ты говоришь, и тех, кто… Ведь если зайти с другой стороны, дай послушать олдскул 90-х современному калдырю – что он поймет? А если дать послушать нам музыку 60–х?

– Вооот! – Артур воздел палец к ночному небу, подернутому легкой дымкой набегающих облаков, и голос его приобрел почти монументальную глубину и торжественность. – Если дать послушать нам нормальную – я подчеркиваю – музыку 60-х, а не голимый попс, то ощущения – вполне себе "будьте-нате". Проверялось неоднократно.

И даже если не брать для рассмотрения творчество таких электро-титанов, как Giorgio Moroder, Jean Michel Jarre или Vangelis, а просто послушать Raymond Scott, Palmbonen или Eclection – уверяю, тот же самый «ветерок победы», что и в хэппи хардкоре, ты там почувствуешь. А в даб- и бростепе ничего, кроме жесткого и, похоже, намеренно внедренного создателями в размякшие от веществ молодежные мозги тупилова нет.

– Ну хорошо. А как насчет нашего happy hardcore’а?

– Конечно, в семье не без урода, но в целом хэппи изначально был не ориентированной на формат MTV музыкой масс, его даже и не услышать было толком по телевизору. А ориентирован он был на то, чтобы поднимать настроение и по возможности дарить специфическое эмоциональное состояние имеющей к нему доступ на вечеринках молодежи. В основном, конечно, европейской и американской. Более того, хэппи достаточно часто делался на ремиксах – и скажи мне, какой стиль чаще всего был их основой?

– Ну, если так посмотреть... наверное, как раз счастливые треки попсы 80-х, – ответил Тимофей. – Опять же, их не только хардкор, но и поднявшийся сейчас vaporvawe активно сэмплирует.

– Именно! А почему? Потому что именно в лице пресловутых happy 80’s  массовая культура приблизилась к максимально возможному для неё уровню счастья. После этого в ящик волной полился стиль grunge, пост-рок и пошло планомерное понижение по эмоциональной шкале. И что же делает в этой ситуации хэппи хардкор? Он выборочно использует отдельные, самые эйфорические, моменты, продвигаясь ещё дальше – и прорывает штопанный зонтик, избавляя заложенный в этой музыке экстатический потенциал от дегенеративных попсовых напластований.

Лицо Артура сияло. Глаза блестели и казались двумя зеркалами, отражающими бьющуюся внутри мысль вперемежку с отблесками бледной луны.

– Ты смотрел «Прикосновение»? – неожиданно спросил он.

– Нет, а что это? – несколько испуганно откликнулся Тимофей.

– Это древний перестроечный фильм про жизнь и посмертие. Так вот, есть там фраза «жизнь прекрасна и удивительна», лейтмотивом проходящая через все киноповествование. Проблема по сюжету заключалась только в том, что за произнесение этой фразы персонажам полагалось корректирующее судьбу негативное кармическое воздаяние из некоего условного царства мертвых.

Понимаешь, в метафоре с олдскульным хардкором эта фраза не просто случайным образом повторяется – она абсолютно осознанна. Как будто кто-то из отцов-основателей жанра вернулся оттуда, познав небытие – и с удвоенной силой принялся утверждать человеческую радость, убедившись в ее глубокой сакраментальной природе. И истина тела, жаждущего удовольствия в движении, смыкается в этом порыве с желанием разума, прорывающего границы трансцендентного и выскакивающего из тесных рамок на новые метафизические просторы.

– Я смотрю, ты прям оседлал своего конька, – улыбнулся Тимофей. – Метафора яркая, да. И что с этого?

– Как что? У буддистов, например, есть такое понятие, как "трешна" – жажда жизни. И основная проблема существования, с их точки зрения, заключается в том, что все мы – "трэшнаманы", лайфоголики. Подсевшие на быструю смену внешних событий игроки. А жизнь – это невообразимая, пьянящая, чудовищная и опасная форма игромании, захватившая нас очень-очень давно. Много эонов назад.

– Неплохо. "Трешна", кстати, очень уж на "трэш" похожа. Не знаю, случайность ли это. А что такое эон? – спросил Тимофей.

– Это раунд в космической игре, измеряемый промежутком между Большим Взрывом и Большим Схлопыванием. Продолжительность жизни локальной Вселенной, которых, по буддийским представлениям, было уже много. Так вот happy hardcore в отдельных своих представителях нашел какую-то парадоксальную окольную дорожку к признанию и освоению этой игровой зависимости – через интенсификацию и пресыщение ею.

В случае с русским рейвом на восприятие молодежью клуба как места сакральной практики наложилось еще и то, что он подоспел как раз вовремя, органично вписавшись в идеологию отмены запретов и расширения границ и возможностей. Поэтому для нас это было чем-то значительно большим, чем просто музыкой. Да и для диджеев тоже. В результате доля обдолбанных party animals среди русских рейверов была значительно меньше, чем идейных психонавтов.

Тимофей, задумавшись, неподвижно сидел на бревне, смотрел на легкие волны, изредка нарушающие гладь Ладожского озера, на котором серебрилась лунная дорожка, и молчал. Артур, коротко взглянув на него, продолжил:

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что диджей – это современный шаман, направляющий состояние сознания людей? И если говорить о том направлении, которое предлагается на вечеринках сейчас – к сожалению, это банальное нисхождение, путь к тупому алко-трэш-барбитуратному угару и дегенерации. Поэтому любому нормальному человеку, успевшему застать лучики реального счастья, почти невозможно присутствовать на подобных мероприятиях. Можно сказать, что это своеобразный откат в рамках танцевальной культуры, последовавший за эйфорическим взлетом рубежа 90-х. Снова все шито белыми нитками. 

А произошло примерно следующее: рок и попс постепенно вытеснили рейв из бессознательного русского человека подобно тому, как криминальный авторитет вытесняет наивного, но неожиданно оборотистого поначалу дельца со «своего» рынка. Дело не в каких-то эстетических достоинствах или недостатках. Дело просто в том, что рокопопс народнее, понятнее, затрагивает присутствующие у каждого слои психики, а значит – может позволить себе поднять количественно большие массы. Ну и соответственно большие деньги. А сейчас, в лице brostep'а и прочих маловменяемых бастардных сиблингов рейва мы можем наблюдать крайне неудачную попытку совместить "всенародность" и "электронность" – чтобы и деньги у организаторов танцевальных мероприятий были, и вроде как преемественность по отношению к вечеринкам прошлого сохранялась. Но, конечно, это уже давно стало примитивной баблоколотилкой, никакого отношения к искусству не имеющей...

Тимофей по-прежнему молчал, глядя в темноту. Со стороны танцплощадки раздались сигналы сирены и замелькали красно-синие огни. Друзья переглянулись, одновременно понимающе улыбнувшись.

– Обрати внимание, – сказал Тимофей, – мы сидим на берегу холодного озера и слушаем, как менты разгоняют очередную дискотеку, на которую, собственно, мы и пришли. И при этом, можно сказать, благополучно пребываем вне процесса.

– И?– Артур вскинул на него заинтересованный взгляд.

– В конечном счете система съест сама себя. Я уверен, что маятник скоро качнется в другую сторону, и у подрастающей молодежи будет свой happy hardcore.

Его лицо стало неожиданно заострившимся, твердым, обретая в отдаленных красно-синих вспышках загадочный, почти неземной ореол.

– И мы ещё потанцуем, на правах полноценных олдфагов! 

Артур молчал, погрузившись в размышление. Холодные воды Ладоги красиво серебрились в лучах заходящей луны, и тихо шумел ветер в кронах елей на берегу. Дискотека вдалеке затихла.

 © А. С. Безмолитвенный, 2015

 

You have no rights to post comments