Припарковавшись у входа в аэропорт, Петя занял выжидательную позицию возле стойки arrival, ожидая прибытия Андрея. И вот наконец тот показался на выходе – непривычно притихший, осторожный и как будто подобравшийся изнутри.

Обменявшись рукопожатиями и забросив вещи в багажник, друзья сели в машину и тронулись. Некоторое время ехали молча. Андрей задумчиво провожал взглядом зеленые верхушки пальм и храмовые домики, мелькающие на обочине. Петя молчал, давая ему возможность прийти в себя.

– Ты знаешь, я ведь в Россию не только документы оформлять ездил, – наконец начал Андрей. – Хотел, так сказать, взглянуть свежим взглядом на реалии русской жизни. Почерпнуть чего-то такого…  неподдельного… Сермяжного. Четко очерчивающего наш глубинный экзистенциал.  И на набережной Ижевска я его обнаружил. Настоящий символ инфернальных глубин России. Знаешь, кто это? Крысиный Король из «Щелкунчика»! Собранный из металлолома сотрудниками оружейного завода трехголовый Крыс-мутант, одной лапой держащий руль некоего подобия снегохода с небольшой танкеткой на чугунной цепи, а другой победоносно воздевающий к небу автомат АК-47. Можно только догадываться из каких неведомых хтонических пучин бессознательного русского народа выполз этот мутировавший артефакт инженерной войны. Очевидно, создавался он рукодельными пассионариями в свободное от производства время – и явно от души, не по заказу. И что-то им удалось передать, какие-то полыхающие адским багрянцем черты глубинного историала, позволившие сначала покорить, а затем в XX веке невероятным рывком модернизации отстоять самую большую территорию в мире.

– Почему именно это ты считаешь символом русского народа? А не Йошкина Кота, например? – недоверчиво хмыкнул Петя.

– И это безусловно тоже. Но такие милые мифические существа есть почти у каждого народа и давно стали привычным явлением. А в Крысе сквозит что-то радикально иное, чего у большинства народов нет и в помине: героическая, изобретательная, пассионарная и в то же время жертвенная суть. Мы, русские – камикадзе от рождения, и готовы отстаивать свои идеалы вплоть до ядерной бомбы. В этом смысле Мутировавший атомный Крыс с портативным танком на поводке как нельзя лучше отразил всю уникальность оборонной модернизации русского археомодерна. Это воплощение институцианализированной силы отчаяния. А отчаяние – самая страшная сила на свете. Ты когда-нибудь видел крысу, загнанную в угол? Это по-настоящему, без шуток, страшное зрелище. Понимая, что сейчас ее будут убивать, она встает на задние лапы, ощеривается и угрожающе подпрыгивает. Причем, на удивление высоко. Настолько, что возникает оправданное опасение, что прыжки достанут до горла. И это заставляет испугаться и убежать даже человека с вилами в руках. Понимаешь? Сила отчаяния – самая мощная сила. И именно она воплощена в русском государстве. Отсюда невероятная, инфернальная мощь русского народа, благодаря которой только и могут существовать все остальные забавные недоразумения наподобие Йошкина Кота и Чижыка-Пыжика.

Эта же глубина зияет в труднопереводимой, но определяющей для русского языка разнице в смысле между «отчаянный» и «отчаявшийся». Русские – нация отчаянных, но не отчаивающихся.

Петя молчал, ведя машину. Потом ответил:

– Положим, ты прав. Но такая топика бессознательного предполагает внешнюю угрозу, от которой постоянно необходимо защищаться.

– Так и есть, – ответил Андрей. – И угроза эта постоянно нависает из-за рубежа в виде экспансии модерна, породившего капитализм, либерализм и вообще ползучую современность во всех ее социальных и культурных институтах.

– А почему это враг и угроза? А не, скажем, друг и союзник? – поднял бровь Петя.

– Потому что растворяет глубинные коды, определяющие мировоззрение, на котором сформирована русская цивилизационная идентичность. Если хочешь, русский Dasein. И, разумеется, не только русский. Из-за глобализации это происходит повсюду. Просто не у всех народов хватает силы отчаяния, чтобы насмерть упереться в глухом и не всегда рационально выраженном неприятии чужого и инородного.

– И что же именно, по-твоему, разложил «ползучий капитализм»? – не скрывая иронии, поинтересовался Петя.

– Капитализм уже подменил икономию – на экономию, Дазайн – на дизайн, логику – на логистику, медитацию – на медиацию. И не собирается на этом останавливаться. С каждым годом этот процесс заходит все дальше. Постепенно выхолащивая из жизни вообще все, не имеющее отношение к унылой клетушке повседневности – экселевской таблице мани-менеджмента.

И даже сам этот процесс деградации деградирует с каждым днем. Выражение «нормально», являющееся символом типизированного усреднения – и, кстати, вошедшее в язык сравнительно недавно, в XX веке, сменялось постепенно в повседневной переписке на «нормуль», затем – на «норма», а теперь уже и вовсе на «норм».

– С этим я соглашусь, – улыбнулся Петя. – Недавно вконтакте модные нынче стишки-пирожки прочитал:

«Спустись в каюту, Айвазовский!» – 
Кричат матросы, – «скоро шторм»!
Но отвечает живописец:
«Мне норм».

– Вот и я об этом, – кивнул Андрей. – Этот «норм», как и близкородственный ему неологизм «ппц», ведь представляет собой доведение данной логики эффективизации упрощения до абсурда, когда она превращается в собственную противоположность: по сути, становясь иронично-рефлексивной реакцией русских интеллектуалов на значительно более глубокие и страшные процессы диссипации базовых фантазмов, как их Артур называет, формирующих основы мировоззрения. Тем самым вымываются последние остатки сакрального, что разрушает представление о любой духовной вертикали. И ее социальном измерении.

– Ты это вообще о чем? – повернул к нему голову Петя.

– О том, что капитализм вменяет недоверие и подозрительность в качестве всеобщей нормы. Наглядно это проявилось в 90-е.

– Подожди, как это связано с духовной вертикалью?

– Только при отсутствии всеобщей подозрительности другой человек может восприниматься как потенциальный друг и помощник в духовном поиске.

– Поясни. Как-то это не совсем понятно, – поморщился Петя.

– Если только ты не собираешься уходить на всю жизнь в одиночный ретрит, а остаешься в сообществе, для того чтобы прогрессировать в более точном самоописании, тебе нужно быть уверенным в том, как к тебе относится другой человек. Помнишь, что Артур говорил насчет радикальной честности – и каким способом он ее вводил? Именно полагание на честность другого позволяет уточнять знание о себе посредством утончения параллакса. То есть внутренне расти. Без этого другой человек становится просто не нужным и даже вредным. Не искренним, потенциально лживым. Что заваливает любую вертикаль. Вот капитализм и создает такую социальную ситуацию. И делает ее нормальной.

Петя молчал, сосредоточенно ведя машину. Андрей немного помедлил и продолжил:

– Более того, это далеко не все. Капитализм в своем постмодернистском изводе, который мы наблюдаем сегодня, опасен не только этим. Он заваливает также и традиционную социальную вертикаль, лишая смысла и целесообразности существования касты брахманов. Превращая брахмана в однорукого пандита, ориентированного в предельной перспективе лишь на приумножение банковского  счета и социального капитала. Если сравнить классического индуистского брахмана или буддистского ринпоче с современным доктором наук, работающим на две ставки на кафедре и надеющегося взять грант, то это станет до неприличия очевидным.

Что уж говорить об обычных людях… Тех, кого в традиционном обществе принято было называть мирянами.

В свое время на Руси было такое понятие «закуп». Неслучайно его обходят стыдливым молчанием на уроках истории. Им обозначался человек, добровольно продавшийся в рабство за деньги. Так вот этими закупами сегодня являются практически все.

Острый капкан капиталистического найма, буквально вгрызаясь своими зубьями в плоть общества, раздирает последние остатки надежды на отношения, построенные на другой – значительно более честной и искренней – основе.

– И что же смогли противопоставить этой угрозе русские? – спросил Петя.

– Ты и сам прекрасно знаешь, – улыбнулся Андрей. – Социализм, так сказать, с человеческим лицом. Конечно, попытка была, мягко говоря, не слишком удачной. Отчасти потому, что базировалась на концептуальном фундаменте западного же модерна. Но сквозь этот железобетонный фундамент в позднем Союзе все-таки прорастали невероятные и удивительные побеги глубинной русской искренности. Дав нам уникальное искусство «высокого совка» – фильмы наподобие «Сто дней после детства», «Шут» или музыку Рыбникова, Артемьева и Чернавского. И надо сказать, при таком типе оборонной модернизации социума советские брахманы, еще со времен Горького и Чуковского, жили достаточно неплохо. Не только в контексте денег, естественно – а именно в аспекте социального уважения и влияния. Вертикаль, пускай и в странном, неестественном положении, отчасти все-таки была восстановлена.

И я бы даже отважился утверждать, что кое-кому из них удалось поднять со дна коллективного бессознательного тектонический пласт абсолютных откровений, создав тем самым уникальный экзистенциальный горизонт позднесоветской вечности.

– Допустим, – согласился Петя. – Я и сам люблю поностальгировать на семидесятые-восьмидесятые. Более того, насколько я знаю, именно в это время появился мульт "Щелкунчик", в котором вместо гофмановского мышиного короля фигурирует трехголовый Крыс. Наверное эта позднесоветская вечность каким-то своим изводом все-таки перекликается с инсталляцией на набережной. Скорее всего, пресловутой "нормальностью". Но что же нам делать теперь, когда капитализм остался единственной реальностью? Можно ли жить в обществе и не быть обсусловленным его влиянием?

– Вот это и есть самое сложное. Для этого и необходим долгий и зачастую мучительный процесс избавления от глубоко въевшихся клешней капиталистической этики. При том, что параллельно этому приходится жить в капиталистическом мире и быть как минимум адекватным ему. Ситуация напоминает  надоедливый, принудительно пробивающийся пеленг вайфая возле метро, когда слушаешь что-то в блютуф-наушниках. Он вносит помехи, искажает, затормаживает, а иногда и замедляет слышимое до неразличимости. Что делать в этой ситуации? Выход один – экранироваться. Отключать пеленгатор социального вайфая на некоторое время сознательно. И генерировать свою несущую частоту. Развивать собственную – разумную и адекватную – этику в рамках своего микросообщества, как заповедовал нам Артур, – улыбнулся Андрей.

– Ну, если рассматривать дело с такой стороны, тогда норм, – поддержал Петя его ироничный тон .

 © А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments