Припарковавшись у входа в аэропорт Даболим, старый панганский знакомый Гена занял стратегическую позицию возле стойки arrival, ожидая прибытия Артура с Олесей. И вот наконец они показались на выходе – непривычно спокойные, тихие и как будто подобравшиеся изнутри. 

Обменявшись рукопожатиями и забросив вещи в багажник, приятели сели в машину и тронулись. Некоторое время ехали молча. Артур, обняв Олесю, задумчиво провожал взглядом зеленые верхушки пальм и разноцветные гоанские домики, мелькавшие на обочине. Гена молчал, давая прилетевшим возможность прийти в себя.

– Ты знаешь, мы ведь в Россию не только документы оформлять ездили, – наконец начал Артур, переглянувшись с Олесей. – Хотелось еще, так сказать, окинуть свежим взглядом родные пенаты. Почерпнуть чего-то такого… Сермяжного. Четко очерчивающего профиль нашего глубинного экзистенциала. 

– Ну и как, получилось? – ухмыльнувшись, спросил Гена.

– Ага. Удалось обнаружить настоящий символ инфернальных глубин России. Причем, не поверишь где – на набережной Ижевска. Знаешь, что это? Крысиный Король из «Щелкунчика»! Собранный из металлолома сотрудниками оружейного завода трехголовый Крыс-мутант, одной лапой держащий руль некоего подобия снегохода с небольшой танкеткой на чугунной цепи, а другой победоносно воздевающий к небу автомат АК-47. Можно только догадываться, из каких неведомых хтонических глубин бессознательного русского народа выполз этот мутировавший инженерный артефакт холодной войны. Очевидно, создавался он рукодельными пассионариями в свободное от работы время – и явно от души, не по заказу. И что-то такое им удалось передать, какие-то полыхающие адским багрянцем черты глубинного историала, позволившие сначала покорить, а затем в XX веке невероятным волевым усилием отстоять самую большую территорию в мире.

– А почему именно это символ русского народа? А не Йошкин Кот, например? – недоверчиво хмыкнул Гена. – Памятник ему тоже есть, в Йошкар-Оле, можно сказать, неподалеку.

– Такие милые мифические существа есть почти у каждого народа и давно стали привычным явлением. А в Крысе проглядывает что-то радикально иное, чего у большинства народов нет: героическая, изобретательная, пассионарная и в то же время жертвенная суть. Мы, русские – камикадзе от рождения, и готовы отстаивать свои идеалы вплоть до ядерной войны. В этом смысле мутировавший атомный Крыс с портативным танком на поводке как нельзя лучше отразил всю уникальность оборонной модернизации русского менталитета. Это воплощение институциализированной силы отчаяния. А отчаяние – самая страшная сила на свете. Ты когда-нибудь видел крысу, загнанную в угол? Это по-настоящему, без шуток, страшно. Понимая, что сейчас ее будут убивать, она встает на задние лапы, ощеривается и угрожающе подпрыгивает. Причем, на удивление высоко. Настолько, что возникает оправданное опасение, что достанет до горла. И это заставляет испугаться и убежать даже человека с вилами в руках. Понимаешь? Сила отчаяния – самая мощная сила. И именно она воплощена в русском государстве. Отсюда невероятная, инфернальная мощь русского народа, под крылом которой только и могут существовать все остальные забавные недоразумения наподобие Йошкина Кота и Чижыка-Пыжика.

Эта же глубина зияет в труднопереводимой, но определяющей для русского языка разнице в смысле между «отчаянный» и «отчаявшийся», разделившей общество на две неравные части: народ и элиту. С ранних времен становления русской государственности было два класса: управляющий и управляемый, народ и элита. Элита – жесткая, властная и предельно рациональная – всегда была одержима экспансией, борьбой за власть и территориальным расширением. До сих пор вполне можно называть ее "отчаянной". Народ же предпочитал жить своей тихой жизнью, вынужденно участвуя в государственных начинаниях, но в целом предпочитая держать "фигу в кармане" и государство по возможности не замечать – для того, чтобы не "отчаиваться". Так оно и продолжалось – до тех пор, пока масштабная война не приходила на территорию России. Тогда народ и элита объединялись в едином порыве дать отпор захватчику. Это снимало внутреннюю оппозицию отчаяния и перенаправляло всю его мощь на агрессора. Так что русские в пиковые периоды своей истории – нация отчаянных и не отчаивающихся. Именно этот удивительный симбиоз запечатлен в инфернальном рукоделии ижевских инженеров.

Гена молчал, ведя машину. Потом ответил:

– Ух как вас там нахлобучило-то... Допустим, что-то в этом есть. Но такая топика бессознательного обязательно предполагает внешнюю угрозу, от которой постоянно необходимо защищаться. Иначе все разваливается – и народ начинает противостоять своему же государству.

– Так и есть, – ответил Артур. – К счастью для элиты угрозу эту никогда не приходилось долго искать: последние пять веков она постоянно нависала из-за рубежа в виде экспансии модерна, породившего "современность" во всех ее социальных и культурных проявлениях.

– Но почему это обязательно враг и угроза? А не, скажем, друг и союзник? – поднял бровь Гена. – И для народа, и для государства?

– Потому что растворяет глубинные коды, определяющие мировоззрение, на котором сформирована русская цивилизационная идентичность. Если хочешь, русский Dasein. Разумеется, не только русский – из-за глобализации это происходит повсюду. Просто не у всех народов хватает силы отчаяния, чтобы насмерть упереться в глухом и не всегда рационально выраженном неприятии чужого и инородного.

– И что же именно, по-твоему, разложила эта «ползучая модернизация»? – не скрывая иронии в голосе, поинтересовался Гена.

– Капитализм уже подменил Дазайн – на дизайн, икономию – на экономию, логику – на логистику, медитацию – на медиацию. И не собирается на этом останавливаться. С каждым годом этот процесс заходит все дальше. Постепенно выхолащивая из жизни вообще все, не имеющее отношение к унылой клетушке повседневности – экселевской таблице личного мани-менеджмента.

И даже сам этот процесс деградации деградирует с каждым днем. Модерн и себя самого уже частично заменил на постмодерн. Очень показательно в этом плане неброское словцо «нормально», являющееся символом типизированного усреднения – и, кстати, вошедшее в русский язык сравнительно недавно, в XX веке. Достаточно посмотреть на логи старых интернет-мессенджеров, начиная с 90-х годов, чтобы увидеть, как оно сменялось в повседневной переписке: сначала на простовато-сермяжный «нормуль», затем – на сорокинское «норма», а теперь уже и вовсе на «норм».

– С этим я соглашусь, – улыбнулся Гена. – Недавно вконтактике модные нынче стишки-пирожки прочитал:

«Спустись в каюту, Айвазовский!» – 
Кричат матросы, – «скоро шторм»!
Но отвечает живописец:
«Мне норм».

– Вот и я об этом, – кивнул Артур. – Этот «норм», как и близкородственный ему неологизм «ппц», представляет собой доведение стратегии экономии мысли до абсурда, когда она превращается в собственную противоположность. "Норм" по сути, стал иронично-рефлексивной реакцией русских интеллектуалов на значительно более глубокие процессы диссипации базовых экзистенциалов, формирующих основы мировоззрения. Разрушающей имплицитную вертикаль сознания.

– Ты это вообще о чем? – повернул к нему голову Гена.

– О том, что постмодерн вменяет недоверие, иронию и подозрительность в качестве всеобщей нормы. Наглядно это проявилось в 90-е, и мы с тобой тому свидетели.

– Подожди, как это связано с имплицитной вертикалью?

– Только при отсутствии всеобщей подозрительности другой человек может восприниматься как потенциальный друг и помощник в твоем личном жизненном поиске.

– Поясни. Как-то это не совсем понятно, – поморщился Гена. – Прямо дремучий консерватизм какой-то.

– Если только ты не собираешься уходить на всю жизнь в одиночный ретрит, а остаешься в сообществе, – спокойно и обстоятельно принялся объяснять Артур, – для того чтобы прогрессировать в более точном самоописании, тебе нужно быть уверенным в том, как к тебе относится другой человек. Иначе ты не получишь ценного опыта "взгляда со стороны" – описания того, как ты воспринимаешься со стороны. Именно полагание на честность другого позволяет удостоверять знание о себе. То есть внутренне расти. Без этого другой человек по большому счету становится просто не нужным. Не важным. Не может дать тебе ничего сущностного, глубокого. Что заваливает любую вертикаль, превращая общество в ризоматическое сосуществование солипсических мирков. Вот современность на наших глазах и создает такую социальную ситуацию. И делает ее нормальной, нормативной. Нормой.

Гена молчал, сосредоточенно ведя машину. Артур немного помедлил и продолжил:

– Более того, это далеко не все. Если говорить, например, о местных индийских реалиях, современность в ее постмодернистском изводе пытается также завалить и традиционную кастовую вертикаль, лишая смысла и целесообразности существования варны брахманов. Стараясь превратить брахмана, так сказать, в "однорукого пандита", ориентированного  лишь на приумножение банковского счета и социального капитала. Если сравнить классического индуистского брахмана или буддистского ринпоче с современным доктором наук, работающим на две ставки на кафедре и надеющегося взять грант и уехать на стажировку в Америку, это становится до неприличия очевидным. Что уж говорить об обычных людях… Тех, кого в традиционном обществе принято было называть мирянами.

– А что в этом плане происходит в России?

– В свое время на Руси было такое понятие «закуп». Неслучайно его обходят стыдливым молчанием на уроках истории. Им обозначался человек, добровольно продавшийся в рабство за деньги. Так вот этими закупами сегодня становятся значительная часть русского общества. Острый капкан капиталистического найма, буквально вгрызаясь своими зубьями в плоть общества, раздирает последние остатки надежды на отношения, построенные на другой – значительно более глубокой и искренней – основе.

– Понятно... Потреблятство, и все такое... И что же смогли противопоставить этой угрозе русские? – спросил Гена.

– Ты и сам прекрасно знаешь, – улыбнулся Артур. – Пока лишь социализм, так сказать, с человеческим лицом. Конечно, попытка была, мягко говоря, не слишком удачной. Отчасти потому, что базировалась на концептуальной подложке западного же модерна. Но сквозь этот железобетонный фундамент в позднем Союзе все-таки прорастали невероятные и удивительные побеги глубинной русской искренности. Дав нам уникальное искусство «высокого совка» – фильмы наподобие «Сто дней после детства», «Шут» или музыку Рыбникова и Артемьева. И надо сказать, при таком типе оборонной интеллектуальной модернизации социума советские брахманы, еще со времен Горького и Чуковского, жили достаточно неплохо. Не только в контексте денег, естественно – а именно в аспекте социального уважения и влияния. Вертикаль, пускай и в странном, неестественном положении, в СССР отчасти все-таки была восстановлена.

И я бы даже отважился утверждать, что кое-кому из них удалось поднять со дна коллективного бессознательного тектонический пласт абсолютных откровений, создав тем самым уникальный экзистенциальный горизонт позднесоветской вечности. Отмеченный, например, у Пелевина. Или в распустившемся на наших глазах направлении soviet wave – музыке "Маяка", "Наукограда", "Электроники-302" и т.д. А чего стоит один только проект "Парки" от Игоря Быстрова?

– Допустим, – согласился Гена. – Я и сам люблю поностальгировать на семидесятые-восьмидесятые. Кстати, насколько я знаю, именно в это время и появился мульт "Щелкунчик", в котором вместо гофмановского мышиного короля фигурирует трехголовый Крыс. Наверное эта позднесоветская вечность каким-то своим изводом все-таки перекликается с инсталляцией на ижевской набережной. Скорее всего, пресловутым отношением к "нормальности". Ну и что же нам делать теперь, когда постмодерн остался единственной реальностью? Можно ли жить в обществе и не быть обусловленным его влиянием?

– Вот это и есть самое сложное: долгий и зачастую мучительный процесс избавления от глубоко въевшихся клешней чуждой этики, – неожиданно вклинилась в разговор Олеся. – При том, что параллельно этому приходится полноценно жить во современном мире и быть как минимум адекватным ему. Ситуация напоминает надоедливый, принудительно пробивающийся пеленг вайфая возле метро, когда слушаешь что-то в блютуф-наушниках. Он вносит помехи, искажает, затормаживает, а иногда и замедляет все до неразличимости. Что делать в этой ситуации? Выход один – экранироваться. Отключать свой пеленгатор социального вайфая на некоторое время сознательно. И генерировать собственную несущую частоту. Развивать собственную – разумную и адекватную – этику в рамках своего микросообщества.

– Ну, если рассматривать дело с такой стороны, тогда норм, – с улыбкой откликнулся Гена.

 © А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments