После получасовой дозы теории от Артура Петя глубоко вздохнул, заложил руки за голову и проговорил:

– Давай-ка я еще раз пройдусь по ключевым моментам и перескажу, как я их понимаю – для того, чтобы убедиться в том, что правильно ухватил общую картину:

Итак, внутри Бутылки я, как сознательный наблюдатель, отождествленный с семантическим контуром, всегда обнаруживаю что-то типа движущихся обоев на стенках. Эти обои образованы сенсорным потоком, втекающим в Бутылку извне. Эмоциональный контур собирает сенсорные потоки в гештальты, похожие на полосы вертикальной нарезки в картинках «Волшебный взгляд», а семантический «наблюдает» эти обои, осуществляя параллакс, сводящий похожие полосы нарезки друг с другом. В результате возникает ментальный образ. То есть семантический контур постоянно направлен не на внешний мир, а на стенки самой Бутылки? – спросил Петя.

– Да, – согласился Артур. – Перенаправить его на внешний мир – то еще искусство. Только представь, что для этого нужно сделать в структурном плане: вывернуть семантический контур так, чтобы он вытарчивал из входного «горлышка» Бутылки. Однако не будем сейчас углубляться в это. Двинемся дальше в исследовании обычного восприятия.

Итак, можно сказать, что вся Бутылка для наблюдателя изнутри состоит из одних и тех же элементов – движущихся «обоев». Эти обои, проникая извне через горлышко сенсорного контура, могут течь под разными углами и по разным траекториям, формируя в итоге многомерную фигуру. То есть глубина внутри Бутылки образуется благодаря изгибу её стенок. Гештальты, в которые складывается сенсорный поток, будучи воспринятыми посредством параллакса семантическим контуром, дают удивительную прозрачную трехмерную фигуру, отличающуюся от фона сущностно и будто бы висящую над ним. Как в картинках Magic Eye.

Эта фигура находится в некоторой взаимосвязи c фоном, на котором реализуется – но сама эта взаимосвязь для наблюдателя может быть совсем не очевидна. Итак, ментальные объекты обуславливаются состоянием, но как именно – сознанию, наблюдающему мыслеобразы, как правило, поначалу непонятно.

– А как при таком положении вещей вообще возможно устойчивое самосознание? – спросил Петя. – Конкретный узор рисунков на обоях ведь постоянно меняются, поскольку меняется сенсорный поток. Значит, должны также меняться и зависимые от них мысли. Бесконечно и неконтролируемо течь и струиться.

– Поначалу так и происходит, – кивнул Артур. – Устойчивое самосознание возникает тогда, когда семантический контур приучается выстраивать параллакс на этом движущемся полотне, сохраняя его даже, когда отдельные паттерны этого полотна не позволяют сформировать никакого мыслеобраза.

– Ага, – сказал Петя. – Кажется, я понимаю, о чем ты. При созерцании движущихся стереокартинок достаточно сложно удержать «глубину», когда задний фон неожиданно меняется. Сведенным для достижения эффекта параллакса глазам как бы не за что зацепиться – и тебя выбрасывает из этого режима в обычное «плоское» наблюдение. Получается, что преодолевая это препятствие в детстве и стабилизируя параллакс, я обретаю устойчивое самосознание.

– Да, – подтвердил Артур. – Очень похоже. Так вот, после достижения этой устойчивости человек, как правило, «костенеет» в однотипном параллаксе, никак его не изменяя на протяжении жизни. В результате вся конструкция постепенно теряет гибкость, и семантический контур, метафорически выражаясь, постоянно «пялится» на одну и ту же стенку, постепенно привыкая к тому, что это единственный способ приобщения к реальности.

– А это не так? – спросил Петя.

– Конечно же, нет, – ответил Артур. – Дальнейшее развитие как раз и заключается в том, чтобы научиться менять параллакс – и достичь в этом определенной произвольности. Развивать гибкость семантического контура. И важным шагом на пути к этому для ребенка является созерцание «вневременных ментальных объектов».

– Что это?

– При обычном наблюдении за бэкграундом семантический контур видит бесконечно изменяющийся поток мыслеобразов. По аналогии со стереокартинками их изменение вызвано небольшими отличиями в полосках гештальтов на стенках, каждая из которых представляет собой сенсорный срез мгновения. При обычной, бесхитростной сборке Бутылки допустимо только одно положение семантического контура для осмысленного «прочтения» данных – такое, которое выстраивает их в линейной временной развертке. При этом человек всегда наблюдает одинаковым образом изменяющиеся во времени объекты – от прошлого к будущему. Это и является базовой конфигурацией человеческого сознания. Однако для того, чтобы полноценно приобщиться к языку и культуре, ребенку необходимо научиться созерцать «вневременные» объекты, полученные в процессе абстрагирования. Они отличаются от обычных так же, как изображение двух кубов Неккера, складывающееся в целостный трехмерный образ, отличается от постоянно меняющихся паттернов движущихся стереокартинок.

– Потому что оба изображения кубов одинаковые, а в нарезке «обоев» всегда есть множество микроотличий на сплошном и довольно хаотичном сенсорном поле? – провел до конца аналогию Петя.

– Да – ответил Артур. – Итак, различить неизменное и изменчивое в потоке сменяющих друг друга мгновений и реализуя параллакс на двух неизменных во времени гештальтах фона, ребенок впервые получает «вневременной», или абстрактный, объект. С которым затем может оперировать.

– И всё это происходит параллельно с наблюдением непрекращающегося потока сенсорных данных? – Артур кивнул. – Но откуда берутся эти неизменные гештальты, если семантический контур, который может «только смотреть», вроде бы не должен влиять на фоновое изображение «обоев» и приостанавливать их?

– Отличный вопрос! – с энтузиазмом откликнулся Артур. – Ответ: с помощью произвольной седиментации, позволяющей нам, людям, жить так, как будто мы сознательны. Если коротко, то происходит это благодаря отображению контурами друг друга. Эмоциональный контур запечатлевает особенности каждого мгновения жизни в целостном гештальте. Одной из этих особенностей является как раз тот мыслеобраз, который фигурировал в сознании в этот момент. В результате седиментации этот мыслеобраз сохраняется в эмоциональном состоянии, выступая гештальтом, который в следующее мгновение, фигурально выражаясь, проступает прямо на сенсорных «обоях».  Так семантический контур может влиять на эмоциональный.

– Ага. И эта седиментация «собирает» условно-нейтральные «пиксели» сенсорных данных в такие гештальты, которые позволяют перманентно воспроизводить нужные мыслеобразы. Так эта система и поддерживает сама себя… – задумчиво проговорил Петя.  – Да. Имеет смысл… Действительно похоже на конкретный механизм самоуправления. Тогда в соответствии с этой метафорой получается, что навык направленного мышления – это просто оборотная сторона навыка произвольного изменения своих эмоциональных гештальтов? И к каждому конкретному человеку он приходит через приобщение к языку, который является средством передачи «вневременных» мыслеобразов и способов оперировать ими. Получается, что передаваемый мыслеобраз можно реализовать на основе разных сенсорных потоков, принадлежащих разным людям. Также как в случае со стереограммами объемная фигура может быть реализована на разных бэкграундах. Именно поэтому мы можем легко передавать друг другу мысли – например, с помощью языка, – но с эмоциональными состояниями всё значительно труднее?

– Получается, что так, – улыбнулся Артур.

– Но ведь для того, чтобы всю эту сложную операцию по приему и сохранению мыслеобразов естественного языка провернуть, нужно уже заранее владеть некоторым репертуаром средств по их удержанию и воспроизведению, – задумчиво проговорил Петя. – Погоди… Этот репертуар и есть индивидуальный язык?

– Именно, – подтвердил Артур. – С этой точки зрения направленная седиментация – это знание о том, как произвольно воспроизвести конкретный мыслеобраз, сохраненное в индивидуальном языке. Этот язык должен быть организован так, чтобы дать возможность интегрировать в одном мыслеобразе сразу несколько составляющих: представление о своем текущем состоянии, образ желаемого состояния и промежуточные шаги, ведущие от первого ко второму. Человеческая произвольность ограничена этой «ёмкостью» образа, который необходимо постоянно удерживать на фоне любой осознанной деятельности.

– Ага. И трехмерная семантика как раз и нужна для корректной работы с такими «ёмкими» образами? В то время как для описания сенсорного бэкграунда достаточно двухмерной?

– Можно и так сказать.

– А четырехмерная – необходима уже для работы с самой взаимосвязью между получающимся ментальным объектом и фоном, его образующим? То есть, по факту, для работы по воспроизведению всего комплексного состояния Бутылки?

– Видишь, ты всё прекрасно понимаешь, – улыбнулся Артур. – Четырехмерная семантика необходима, в частности, для того, чтобы устойчиво реализовывать осознанное сновидение.

– Кстати, а что с точки зрения этой теории происходит во сне? – спросил Петя.

– Во сне меняется фокусировка параллакса «одеревеневшего» и основательно устающего за день от поддержания этого усилия семантического контура, «взгляд»  которого смещается с воображаемой точки "за" стенкой на саму поверхность бэкграунда. В результате чего вместо сборки устойчивых и когерентных ментальных образов сознание наблюдает довольно хаотичный поток стимулов на «жидких обоях». Иногда «смещенный параллакс» на этом потоке позволяет сформировать нечеткие и, как правило, быстро исчезающие ментальные образы, иногда – нет. Это соответствует разным стадиям сна.

– А если говорить об осознанном сновидении?

– В осознанном сновидении происходит довольно интересная вещь: параллельно с распознаванием образов сознание формирует такую последовательность гештальтов на бэкграунде, которое их и конституирует. Т.е. управляемость сценарием и самим пространством мира сна достигается как раз-таки с помощью невероятно быстрой, точной и мощной седиментации, идущей по предлагаемым семантическим контуром образам. Именно поэтому внутренний язык, обеспечивающий такой режим работы Бутылки, должен быть очень ёмким и мощным. Краткие вспышки этого состояния возможны когда угодно, но устойчиво достигать этого можно только с освоением четырехмерного индивидуального языка.

– И что для этого нужно делать? Изменить фокус параллакса? – поинтересовался Петя.

– Само по себе изменение параллакса не даст тебе много, как это показывает пример с обычным сновидением; хотя, безусловно, этот навык и необходимо освоить. Когда грани куба Неккера меняются местами, ты ведь не смещаешь при этом параллакс? Глаза находятся в том же положении. Вместе с тем, мыслеобраз в твоем сознании явно изменяется. Это достигается чисто семантическими средствами, реинтерпретацией, зависящей от используемого внутреннего языка.

Только связка «четырехмерная семантика» + осознанное смещение параллакса даст желаемый результат. Однако описание шагов, ведущих к этому, выходит за пределы нашего сегодняшнего разговора.

В конце концов, аналогия с картинками из «Волшебного взгляда» является всего лишь одной из удобных моделей. С поправкой на то, что четырехмерная мысль – это скорее не стереограмма, а голограмма. Соответственно, сложность реальных психических процессов в этом случае на порядок выше. 

Петя медленно поднял глаза на Артура и спросил:

– То есть находится к трехмерной семантике в таком же отношении, в котором стереограмма находится к голограмме? – Артур кивнул. – Ну, Каа, ты и правда самый мудрый в джунглях, – забавно имитируя тон Маугли, протянул Петя. – Честно говоря, просто не представляю, как всё это умещается у тебя в голове.

А. С. Безмолитвенный © 2018

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить