Под звездным небом вокруг костра на берегу острова собрались десять сравнительно молодых людей. Красновато-оранжевые огненные отблески хаотично метались по лицам, казавшимся от этого особенно одухотворенными, расслабленными и одновременно задумчивыми.

Артур вошел в круг и сел, замыкая его, на подстилку в традиционную для него позу полулотоса, и с улыбкой оглядев всех присутствующих, начал:

– Ну что ж. Поздравляю вас, мои дорогие. Наконец-то мы по-настоящему переехали, обосновались и можем по-честному, без отвлечений разобраться с насущными вопросами наших жизней. Есть у вас насущные вопросы?

Образовавшейся секундной паузой быстро воспользовался Петя, мгновенно взяв слово:

– Я вот давно хочу узнать, что такое медитация на не-формах и что собой представляет пресловутое амодальное пространство смысла.

– Вот так сразу, да? Я-то думал, сначала будут процедурные вопросы, касающиеся быта, обустройства и внешних аспектов нашего пребывания здесь. Ну хорошо, можно начать и с твоих откровений. Тем более, что придумать такое без внутренней необходимости невозможно – похоже, ты действительно жизненно заинтересован в ответе. Кроме того, медитация на не-формах, с определенной точки зрения, и нужна для того, чтобы разобраться с основными проблемами, возникающими в процессе жизненной практики. Успешное ее применение, в идеале, должно приводить к тому, что вся жизнь становится практикой.

– А в чем же тогда, с твоей точки зрения, состоит основная проблема этой самой практики? – перехватила инициативу Маша, очевидно, не очень довольная тем, что Петя подсуетился и протолкнул свою, достаточно малопонятную и далекую от большинства, тему.

– Наверное, в том, что обычно наша мысль постоянно к чему-то привязана, – спокойно, будто бы не заметив намерений, породивших этот вопрос, продолжал отвечать Артур, – к словам, телесным движениям, языку и так далее. С этой точки зрения задача медитации – освободить ее. Фигурально выражаясь, позволить мысли сначала подпрыгивать, подлетая как можно выше и как можно дальше, а затем и совсем оторваться от несущих конструкций тела и речи, обретая возможность действовать без привязки.

– Можно это как-то пояснить? Не совсем понятно, где здесь связь с предыдущим вопросом, – посетовал Петя.

– Давай вот как попробуем: ты «Желтую стрелу» Пелевина читал? – спросил Артур.

– Конечно, – тоном оскорбленной невинности откликнулся Петя.

– Основная метафора там понятна? – оглядел Артур всех присутствующих и, очевидно, сделав какие-то выводы, продолжил, – Если смотреть на жизнь изнутри, то наша мысль как бы постоянно едет в поезде, образованном телом и структурой ментальных паттернов. То есть сознание распластано внутри своего эго-туннеля. И оторваться от него может лишь на краткие мгновения – да и то обязательно приземлившись впоследствии. Иногда достаточно жестко.

Первая проблема заключается в том, как этот выпрыг осуществить. Ведь поначалу совершенно непонятно, можно ли вообще выбраться за пределы этого туннеля, и если да, то в каком направлении. Что это за невидимое измерение такое, в которое можно выпрыгнуть.

– И что это за измерение? – не успокаивался Петя.

– Подожди, мы до этого еще дойдем. Далее – если опыт такого выхода уже стал частью личной истории – не столь значимо, случилось ли это в осознанном сновидении, в пиковом состоянии, характерном для процесса творчества, или при выполнении психотехники – важно распознать его именно в этом качестве и проследить весь путь, всю цепочку, которая позволила этот опыт обрести. Для того чтобы добиться воспроизводимости впоследствии.

– А это так запросто возможно? Чтобы воспроизводить по желанию? – поинтересовалась Катя.

– Вполне, – ответил Артур, внимательно оглядывая всех присутствующих, – Похоже, большинству пока не очень понятно, о чем вообще идет речь. Хорошо. Давайте конкретный пример приведу. Представьте себе, что вы сидите – например, "как полагается", в позе лотоса со скрещенными ногами и, закрыв глаза, повторяете про себя: «Я есть. Я есть. Я есть»…

– Как-то не очень по-буддийски. У них же в онтологии «Я» нет, – с ехидной улыбкой отреагировал Петя.

– Можешь считать, что я специально пример подбирал. Чтобы градус парадоксальности повысить, – парировал Артур, – Да и об ортодоксальном буддизме никто пока и не говорит. Так вот, эта деятельность по повторению слов может быть растождествленной со смыслом – и тогда ты просто реплицируешь проговариваемое как китайскую мантру, а может быть и отождествленной – и тогда ты при каждом повторении ощущаешь, продумываешь, внутренне воспроизводишь смысл каждого слова. Кстати, заметь, совершенно неважно, что именно ты ассоциируешь с этим пресловутым Я: особое переживание собственной компактности, визуальный образ или чистое ощущение – хоть переживание пустоты, если уж хочешь быть ближе к буддистам.

Главное – через некоторое время ты обращаешь внимание на разницу, возникающую, когда ты проговариваешь это с параллельным переживанием «прицепленного» к словам смысла, и когда просто бессмысленно воспроизводишь. Важно ее ухватить, отметить, зафиксировать. Именно эта разница нас в дальнейшем и будет интересовать.

Эта разница показывает, что словесное выражение – здесь важно, что проговор «внутренний», соответственно, выражение будет чистым, отвязанным от артикуляции, движения мышц и произнесения, что значительно упрощает дело, – совсем не тождественно смыслу проговариваемого.

Значит, внимание осуществляет какую-то особую операцию сопряжения, связывания одного и другого при каждом акте формулировки. Это означает, что, пользуясь словами для мышления, мы, метафорически выражаясь, постоянно бегаем по одним и тем же дорожкам в снегу, протоптанным нашими предками. Которые, собственно, для нас язык и изобрели. Какая уж тут свобода мысли? То, что происходит, когда ты, без задней мысли, полагаешься на слова, осуществляя акт мышления, похоже на бобслей – это просто скольжение по заранее проложенной кем-то трубе. Правда, с разной скоростью и, подчас, всевозможными трюками – включая даже полный оборот внутри желоба. Но дела это не меняет. Начальный и конечный пункт заранее предопределены строителями туннеля, да и сам путь движения детально предписан.

Мысль может претендовать на какую-либо свободу и независимость (а значит, можно хоть в каком-то разумном смысле говорить о ее личностном, заданном своей произвольностью характере) только в том случае, если ты можешь в самом акте мышления обходиться без слов – протаптывать собственные дорожки в снегу.

Итак, Петя, подходя к ответу на твой вопрос относительно не-форм: получается, что первая задача в рамках достижения пространства смыслов – критически и рефлексивно отнестись к формам (дорожкам в снегу или желобам для бобслея), в которых мысли воплощены. А потом, вторым шагом, по возможности, отбросить эти формы и попробовать мыслить о чем-либо самостоятельно, без них – то есть невербально, не опираясь на конструкции, воздвигнутые предшественниками. Если тебе это удалось – считай, что пространства амодальных (не выраженных в какой-либо модальности) смыслов ты достиг.

– Ага. Амодальными, насколько я понимаю, они будут именно потому, что нет никакого способа передать их другим с помощью какой-либо из модальностей, на которых основан язык, – понимающе кивнул Петя, – ни зарисовать, ни рассказать, ни станцевать даже. Да и для себя тоже… Значит, действительно придется использовать другой способ запоминания для их фиксации. Более тонкий, чем вербальный. Спасибо, с этим ситуация действительно несколько прояснилась. А медитация на не-формах?

– А это то, что начинается дальше, когда ты приступаешь к исследованию самого внимания, все-таки позволяющего тебе в конечном счете выстраивать эти мысли без опоры на слова и прочие «условно-внешние» подпорки в виде модальностей восприятия. Ты изучаешь, как оно, это внимание, устроено, и, хорошенько оттолкнувшись на удобной площадке, покидаешь свой train of thoughts и отправляешься в «свободное плавание» – длительное путешествие с помощью этого удивительного, тонкого способа мыслить. В процессе этого путешествия тебя посещает потенциально неограниченное количество… эмм… скажем, идей, или состояний, которые с полным правом могут быть названы «творческими». Но, конечно, это уже артефакты – седиментировавшиеся, осевшие и обретшие твердость плоды этой легкой, воздушной прогулки. Плоды, которые уже, в свою очередь, могут быть переведены в слова, живопись, музыку и так далее. Обрасти модальностью, так сказать. Что, собственно, и даст нам все стадии того, что принято называть творческим процессом.

Кстати, параллельно очень полезно попробовать выяснить, как можно запоминать путь своего движения в этом «тонком» состоянии. Выстраивать ментальную навигацию. Как ты понимаешь, учитывая отсутствие внешних опор, это нелегко.

– Да уж наверное, – откликнулась Таня, – То, о чем ты говоришь, вообще требует какого-то феерического уровня параллельного процессинга. Ты еще так легко об этом рассказываешь, как будто сам регулярно практикуешь сие за рулем, отвечая между делом на телефонный звонок и жонглируя.

– Ты абсолютно права, – серьезно, не поддерживая иронии, откликнулся Артур, – Параллельный процессинг совершенно необходим – и его нужно развивать. Ты права еще и в том, что при успехе практики действительно сможешь сопровождать этой внутренней деятельностью каждую секунду своей обычной жизни. Так, чтобы есть, ходить по улицам, разговаривать с собеседниками, параллельно занимаясь по-настоящему важными внутренними делами. Именно поэтому я и сказал, что успешное применение медитации на не-формах приводит к превращению всей жизни в практику.

Конечно, мне до этого далеко – но уже сейчас достаточно очевидно: с определенной точки зрения будда и есть тот, кто достиг такого уровня параллельного процессинга, который позволяет поставить всю внешнюю, необходимую для жизни в мире, деятельность на «автопилот». На полный автопилот, предполагающий абсолютную внутреннюю свободу и раскованность мысли в то время как тело ходит, пьет, почесывается, говорит, платит налоги и так далее.

– Интересно. Как это возможно? – спросил Петя.

– Помнишь, мы с тобой как-то обсуждали основной ограничитель туннеля Эго? Размер горлышка, который в западной психологии обычно именуется чанком. А теперь представь себе, что это горлышко чанка постепенно, благодаря практике, расширяется, расширяется и расширяется до размеров Вселенной. Согласись, в таком состоянии сознание будет представлять собой нечто, отличное от обыденной замкнутости. Так, что сложно уже различить, где именно находится «внутри», а где – «снаружи». Соответственно, нет и самого горлышка, и привычных ограничений линейного процессинга типа числа Миллера для такого сознания не существует.

– Но как подобраться к такому состоянию? – настаивала Таня.

– К нему ведет то, что называлось у Кастанеды целой жизнью борьбы… Понимаю, что такой ответ вряд ли тебе понравится. Можно подходить к этому и с другой стороны – с точки зрения разгребания проблем. Одна из них заключается в базовом представлении о мире, то есть в онтологии. У разных людей разные онтологии, и некоторые из них принципиально не полны, в них отсутствуют необходимые элементы для движения вперед. Не на каком-то запредельном философском уровне, а на самом бытовом, практическом – который приводит к разным забавным рассогласованиям в понимании. В том, как выстроить личную онтологию, позволяющую запустить процесс самоизменения, и заключается первая проблема. Давай я поясню это тривиальным примером: допустим, ты общаешься с человеком, и он рассказывает тебе о том, что стоял два часа в очереди – да еще и не достоял, потому что магазин закрылся. Ты спрашиваешь «а за чем стоял»?» – и твой собеседник тупо повторяет, что, как выяснилось в итоге, стоять было не за чем. Т.е. два часа своей жизни он провел в этой очереди бессмысленно. Ты еще раз повторяешь вопрос «Я поняла. За чем именно?», рассчитывая на то, что человек без дополнительных пояснений осознает, что тебе интересен другой смысл вопроса «за чем?» – с пробелом, который ты пытаешься по возможности четко выделить в речи. Но он не догадывается и не понимает – и просто еще раз тупо повторяет ответ. Так может продолжаться долго.

Давай теперь остановимся на анализе этой ситуации. Чем, собственно, обусловлена эта коммуникативная неудача? Тем, что у тебя есть базовая настройка «вертерть» аспекты смысла слов, произносимых другими, как балерину в соответствующем видео, до тех пор, пока не подберется «правдоподобная», подходящая ситуации интерпретация. А у другого человека этой настройки может не быть, и он, не осуществляя попыток воспринять слова по-другому, просто настойчиво реплицирует тот смысл, который первым пришел ему в голову. Почему? Потому что его картина мира в части, относящейся к смыслам, значениям и возможным действиям с ними, может серьезно отличаться от твоей. И по факту отличается. И весьма значительно.

Именно эти отличия позволяют, например, некоторым людям часами слушать Киркорова или Верку Сердючку, в то время как другие искренне, сущностно, полагают, что такие эксперименты над психикой вообще находятся «за пределами добра и зла».

– Так. И что? – продолжала допытываться Таня.

– А теперь представь себе, что есть такие люди, которые к приведенному в примере к «антисердючному» эстету относятся примерно так же, как он к Киркорову. То есть с трудом себе представляют, как можно вообще пребывать в таком состоянии низменного неразличения. Их онтология и структуры оценки разных проявлений реальности выстроены с опорой на такие принципы, которых просто нет в картине мира обычного человека.

– Это ясно. Понятно также и то, что эти принципы надо нарастить. Непонятно другое. Как именно? Взять, например, упомянутые тобой структуры оценки. Они, насколько я понимаю, вроде бы вообще к ценностям, то есть к деонтологии, относятся, а не к онтологии? – настаивала Таня.

– Хорошо. Давай разбираться. Онтология в данном случае – это не теоретические принципы, которых ты хотела бы придерживаться при интерпретации реальности на основе школьного или институтского курса (например, какой-нибудь, совершенно абстрактный для большинства людей, принцип неопределенности Гейзенберга), а реальный «цвет склеры глаза», через которую ты смотришь на мир. Включая все накопленные за жизнь мутные пятна и засорения. То есть мы в буквальном смысле живем в своей онтологии, смотрим через нее на все окружающее и абсолютно реально страдаем от ее дефектов. Так же реально, как мы страдаем от дефектов глаза, тела и мозга. Проблема в том, что сама структура сознания, свойственного обычному человеку, сам способ его ежесекундного существования, не дает возможности перейти к параллельному процессингу. А он по-настоящему необходим. Иначе размер чанка контролируемо не увеличить. И для того, чтобы сдвинуть ситуацию с мертвой точки, необходима другая онтология. Здесь метафора с глазом может навевать некоторое уныние – ведь загрязненную за жизнь склеру так просто, без хирургической операции, не поменяешь. К счастью, в случае с картиной мира и реализующим ее сознанием способ внести изменения есть. И это просто понимание. Глубокое, вполне концептуальное, свойственное в том числе и западной культуре, понимание.

К сожалению, именно его-то в отношении структур нашего ума отчаянно не хватает – ведь западная психология это дешевая рекламная подделка. Поэтому надо его обретать. Есть два способа такого обретения: наблюдая за своим сознанием с помощью рефлексии и воспринимая концептуальную схему, предложенную другим человеком, а потом проверяя ее на соответствие личной психологической действительности.

Надежнее, конечно же, собственная интроспекция, но для того, чтобы она была правильно проведена – так, чтобы захватывать что-то действительно важное, – требуется уже определенным образом сформированный организм сознания. То есть онтология. Замкнутый круг. Поэтому для большинства начинающих первый способ мало что дает поначалу – и приходится стартовать со второго. То есть в некотором смысле действительно довериться учителю и стараться по-честному постичь концептуальную схему, которую он дает. А затем – проверять и проверять ее, пытаясь вообразить, как выглядел бы мир, если бы она была верна. Если все правильно складывается, после удачной проверки мир будет выглядеть богаче и в нем будет значительно больше аспектов, чем при прежней, обедненной, онтологии.

– Своей? – спросил Петя.

– В том-то и дело, что она даже не своя. И, по сути, впаивается всем нам в одном информационном контейнере с рекламой на ТВ и гороскопами. Это позволяет социуму делать реакцию своих членов предсказуемой – а значит, существовать в долгосрочной перспективе. Обрати внимание, осуществляется все именно за счет общей онтологии. Которая выстраивается так, чтобы образовать «слоты» в рамках общей социальной системы. Слоты и задают динамику, поддерживающую смысл и субъективное ощущение интереса в такого рода жизни.

Представляешь, какое огромное количество сил тратится на ежесекундное поддержание смысла в простых жизненных действиях обычного человека: заработке денег, вечере в ресторане и т.д.?

– Не очень понял насчет вечера в ресторане, – нахмурился Петя.

– Ну представь себе: классический мужик средних лет – то есть хорошо так за 40, с характерным «статусным» животиком, сидит в ресторане, обнимает длинноногую подругу, слушая шансон, потягивая дорогой вискарь и покуривая. Что он, скорее всего испытывает?

– Удовольствие, наверное.

– Вот. А почему удовольствие? А не омерзение, например?

– А из-за чего омерзение-то испытывать? Все нормально у мужика.

– А почему нормально? Потому что вся его психика, включая аппарат, задающий описание мира и глубочайшие пласты бессознательного, сформирована таким образом, чтобы давать ему возможность испытывать удовольствие из-за такого рода вещей. Человек с другой онтологией в том же ресторане, сидя по соседству и морщась, будет испытывать совсем другие чувства.

– Я чувствую: что-то здесь есть. Но мне все равно сложно понять. Можно как-то развернуть этот тезис про онтологию? – подключилась Маша.

– Хорошо. Давай зайдем с другой стороны. Негативной. Обычно это гораздо понятнее. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, каким именно образом люди, мечтавшие в детстве стать президентами и космонавтами, а ставшие, например, сантехниками, уборщиками или кочегарами, примиряются с такой вот неприятной жизненной реальностью?

– Если честно, не особенно, – ответила Маша.

– А давай задумаемся. Представляешь, какие изменения должны произойти в психике для того, чтобы выработать смиренное отношение к своему статусу и положению? Что требуется сделать для этого с порывами и внутренним голосом, зовущим к победам и завоеваниям в социуме? Насколько это приятно – давить в зародыше и запихивать обратно любое собственное поползновение в сторону реального осознавания жизненной ситуации – алкоголем, тупостью, лекарствами – чтобы не было мучительно больно?

Поэтому буквально с первых лет жизни в социуме любому более-менее смекалистому человеку становится кристально ясно на каком-то глубинном бессознательном уровне: если не будешь посвящать все свое время и ментальные усилия стремлению по-честному достичь положения в обществе, затем будешь вынужден тратить все свое время на попытку психологического примирения с той ужасающе-ничтожной реальностью, которая тебе достанется.

Вот так. В рамках такой, навязываемой обществом, онтологии у тебя нет альтернативы – либо ты отчаянно рвешься наверх иерархии, расталкивая по пути всех остальных и понимая, что теперь всю жизнь придется защищать достигнутое положение, либо бесконечно ужимаешься и пытаешься скрутить ту внутреннюю пружину, которая стремится тебя за рамки текущего положения вытолкнуть. 

– Да, так оно и есть, – тихо сказала Маша, – и от этого действительно ужасно не по себе. Наверное, чтобы избежать этого ужаса столкновения с реальностью, психика и блокирует любые попытки осознавания всей картины. Она ведь довольна проста и даже очевидна, если задуматься. Но люди ее в упор не видят. Наверное, потому что этого от них не предполагается в рамках алгоритма системы. Работать надо, а не обдумывать подрыв основ.

– Да уж, как говаривал товарищ Сталин – «наш великий многофункциональный народ», – с характерным гротескным акцентом продекламировал Петя, для большей схожести высунув трубку изо рта и выпустив струю сизого дыма к звездам, – но что запрещает им не тратить свое время на достижение иллюзорных социальных целей, а, подобно нам, достигать своих, узокоэгоистичных, в хорошей, дружной компании на теплом морском берегу?

– Схлопывание. Схлопывание внутренних измерений. Измерений сложности мысли и восприятия мира, делающих его дифференцированным и творческим. Того самого амодального пространства смыслов, которое тебя так обоснованно интересует. Именно поэтому на этом острове собраны – тут Артур улыбнулся, – скажем так, весьма специфичные люди. Я вас очень долго искал.

– То есть ты хочешь сказать, что у некоторых людей часть внутренних измерений схлопнута, а у других, так сказать, избранных, – нет? – осклабился в ответ Петя.

– Какая-то часть схлопнута у всех. Кроме будд. Вопрос лишь в мере, степени и конкретной конфигурации – у кого-то этот процесс уже почти необратим, у кого-то все еще есть надежда на постепенное разворачивание.

– А почему они схлопываются, эти измерения смысла? – спросила Таня.

– Это очень просто. Их банально давят, – ответил Артур, – как правило, еще в раннем детстве. Иногда физически. Навязывая грубую, социально адаптивную онтологию.

– Хорошо. Допустим, эта кошмарная социальная теория верна, – не успокаивалась Таня, – Но почему же тогда их давят не до полного нуля? До состояния зомби? Чтобы вообще никаких измерений смысла не осталось? Так ведь вроде бы надежнее.

– Ты удивишься. Причина очевидна и проста. Если давить их до полного нуля, люди банально начинают травмироваться. То есть настолько перестают ориентироваться в окружающем пространстве и заботиться о своей жизни и безопасности, что падают из окон, под рельсы, забывают газ включенным – потому что ментального пространства для адекватных расчетов не хватает. Интересно то, что время от времени это происходит – и не так уж и редко – это является хорошим показателем того, до какой степени задавлены личностные онтологии людей в нашем обществе.

– Все это так… ужасно. Хочется как-то помочь, что-то сделать для них, – заключила Таня.

– Это хорошо. Знаешь, многие буддийские учителя предлагают практиковать любящую доброту по отношению к другим. В тибетском обществе, например, такого состояния, как «ненависть к себе», просто не существует. В западном же существует – и еще как. Проблема здесь в том, что из-за ограничения онтологии и задавленности современный западный человек не ощущает эту эмоцию любящей доброты вообще – в первую очередь, по отношению к себе. Соответственно, не зная, каково это чувство изнутри, «на вкус», он, конечно же, не может испытывать его и по отношению к другим. То, что он испытывает, относится к реальной и действенной любящей доброте так же, как кособокий детский рисунок к бэкграунду Windows, который он пытается воспроизвести.  

Может быть, каждый из вас и ощущал ее в раннем детстве какое-то время, однако затем эта эмоция была почти гарантированно убита социальным окружением. Поэтому сначала парадоксальным образом западному человеку нужно стать не менее, а более эгоистичным. В том смысле, чтобы по крайней мере заботиться о себе и своем состоянии сознания... 

Артур умолк, поглядывая на людей вокруг костра. Каждый из них думал о чем-то своем – и красновато-оранжевые отблески мерцающего пламени метались по лицам, отмечая их печатью отстраненного самоуглубления. Все шло своим чередом.

 © А. С. Безмолитвенный, 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить