mds

Погасли огни освещения, и самолет, направляющийся в Россию, взял разбег по взлетной полосе и взмыл в небо, быстро набирая высоту. Артур, дождавшись знака "расстегнуть ремни", включил мобильник и взял один из беспроводных наушников себе, протянув другой сидящей рядом Олесе.

– Какая у тебя подборка треков интересная, – послушав несколько минут музыку на плече Артура, подняла на него взгляд Олеся.

– Это из МДС, – всеобъясняющим тоном ответил он.

– Да, помню, была такая замечательная передача – модель для сборки...

– Она вроде бы и сейчас есть. Но для нас с тобой, конечно, это уже совсем не та судьбоносная полоска света под закрытой дверью в трансцедентное, как это было в девяностые годы. Не из-за самой передачи – вполне вероятно, что уровень профессионализма ведущего год от года только растет, а искусство подбирать треки под стилистику книги совершенствуется – а из-за того, что безвозвратно изменилась структура того «Я», для которого раньше были важны такие вещи.

– Я так понимаю, это произошло не только для нас? – задумчиво глядя в иллюминатор, спросила Олеся.

– Для всей современной русской культуры в целом. А поскольку это произошло на нашей памяти, можно воочию наблюдать дрейф, так сказать, коллективного бессознательного.

– А может ли случиться так, что культура в целом сползет куда-то в трясину деменции и вырождения? Кто-нибудь этот дрейф контролирует?

– Думаю, нет. Хотя раньше такие попытки были. Древнеиндийская культура, например, даже изобрела для этого специальную фигуру – ангироса. Безмолвного наблюдателя, задачей которого было следить за протеканием ритуальной деятельности и собирать, достраивать ее в своем сознании до целостности и полноты соответствия изначальному проекту. Предполагалось, что этим и поддерживалось равновесие Традиции.

В Европе же, начиная с модерна, пошли по другому пути: фигура наблюдателя, сохраняющего модель для сборки общества, окончательно размылась и диссипировала, вместо этого была сделана ставка на автоматизацию интеллектуальных ходов – как в математике. Проделанные кем-то давным-давно рассуждения при таком подходе седиментируются в понятии или формуле, но какой именно список ментальных актов привел к этой итоговой седиментации, по ее продукту, как правило, уже неясно. В результате возникла ситуация массовой «отчужденности смысла». Через некоторое время сложность этой полуавтоматической интеллектуальной деятельности стала такой, что уже никто не был в состоянии ее контролировать.

До некоторого времени условным западным аналогом ангироса являлся великомудрый философ, в сознании которого гипотетически должна была осуществляться сборка. Однако невероятная сложность этого процесса после наступления фазы интенсивного модерна еще более усугубилась режимом скрытности, обусловленном властью и авторским правом: как следствие, философы банально оказались к этой сборке не допущены. В первой половине XX века это положение вещей было осознано некоторыми европейскими интеллектуалами – преимущественно немцами, скажем, Гуссерлем и Хайдеггером, – и закреплено в представлении о системном кризисе европейской цивилизации. Но в последовавшей за этим второй мировой войне Германию победили, и этот взгляд быстро стал непопулярным.

В результате сейчас, в состоянии постмодерна, культура просто «слетела с катушек» и стихийно, инерциально движется, сама не зная куда. Но надо же как-то жить дальше и управлять этой бешеной табуреткой... Вот и стали возникать локальные, нецелостные сценарии фрагментарной сборки. В кривом зеркале философии постмодерна это даже получило такие звучные названия, как «исчезновение больших нарративов» и «бриколаж малых». Но как совместить невероятное множество микро-частей? По факту реализуемое сейчас решение ad hoc заключается в том, чтобы делать их максимально однородными, как на заводе – а значит, снижать сложность и непредсказуемость людей, делать их проще, одномернее. И мотивы такого решения можно понять…

Если представить себе, что на планете одновременно проживают семь с половиной миллиардов непредсказуемых самоактуализирующихся личностей – то становится страшновато. Вот почему подавляющую часть населения трудно назвать яркими индивидуальностями, их старательно типизирует социум еще на этапе вызревания, стремясь сделать предсказуемыми. В итоге получается другая проблема – семь с половиной миллиардов сломанных, раздавленных, нереализованных жизненных проектов. Но с этим культура, похоже, готова справляться…

– А какую роль во всем этом играем мы?

– Трудноопределимую, – улыбнулся Артур. – В самом деле, претендовать на целостную сборку по древнеиндийскому образцу сегодня достаточно наивно и странновато. Радостно дрейфовать со всеми к маячащим впереди горизонтам одномерности и ментальной смерти – тоже. Остается занимать парадоксальную позицию непрекращающейся, вечной сборки. Бесконечной мысли, обдумывающей условия своей собственной невозможности… Это чудовищно сложно. Поэтому вместо серьезного и обстоятельного ответа давай я тебе лучше предложу метафору: знаешь, есть такая игра Flight of the hamsters. Там нужно придавать хомяку ускорение подушкой и подруливать его полетом с помощью разнообразных атрибутов: попрыгушек, шариков и ракет-ускорялок. Обычно удается продержаться всего несколько секунд, прежде чем грызун бездыханной тушкой шлепается на землю. Но если игрок невероятно быстр, изобретателен и прозорлив, существует гипотетическая возможность того, что удастся продержаться в воздухе минуту, две, полчаса... А теперь представь себе хомячка, который все летит, летит и никогда не падает. Вообще. Примерно в таком состоянии находится самособирающееся сознание, содержанием которого является бесконечная мысль. Её принципиально нельзя окончить, можно только прервать. Причём, всегда в самый неожи

 

 

You have no rights to post comments