Наступило время вечернего отлива. В этот поздний час Артур с Таней, как обычно, отправились бродить по мелководью залива с налобными фонариками, находя и отлавливая мелких крабиков и мидий в специальные легкие сеточки, которые вешались на руку и почти не мешали.

Оба полагали, что такого рода простой, но не особенно монотонный труд идеально подходит в качестве фона для неспешных, продолжительных разговоров.

Полная луна взошла над водами обмелевшего залива, вкупе со светящимся под водой планктоном и носящимися над ней светлячками превращая все окружающее в гиперреалистическую вариацию бэкграунда Windows. При взгляде на этот безупречный хроматический переход от легкого серебристого сияния лунной дорожки к бесстрастному молочно-белому излучению самого диска под сдержанный аккомпанемент желтоватых всполохов планктона и барражирующих в воздухе насекомых возникало устойчивое ощущение надуманности, срежиссированности всего происходящего. Казалось, такое невероятное сочетание просто не могло длиться долго, не будучи основательно кем-то подготовлено, но время шло – шли и Артур с Таней, каждым шагом поднимая со дна маленькие снопы волшебных планктоновых искр – а окружающая феерия все продолжалась и продолжалась. И совсем не спешила заканчиваться.

От этого возникало странное ощущение воплощенной грезы, незаслуженной передышки на долгом пути, когда реальность неожиданно сложилась на какое-то время в профетические декорации, призванные напомнить о радости окончательной внутренней победы и полной гармонизации восприятия. Глядя на серебрящуюся лунную дорожку, квинтэссенцию этой маловероятной, но устойчивой красоты, оба сохраняли молчание.

Наконец, подул ветер, луну, поднявшуюся уже достаточно высоко, закрыла набежавшая тучка, светлячки исчезли в зарослях где-то на берегу, и даже планктон, казалось, истощив большую часть своего заряда, успокоился и несколько отошел от дел. Демо-версия грядущей революционной эйфории созерцания подошла к концу.

– Я вот думаю, какими словами можно хотя бы отчасти описать, сохранить в памяти то волшебство, которое только что разливалось вокруг? – первой нарушила молчание Таня.

– Да, это непросто. И не только в отношении слов. Ты ведь в целом о «волшебных» гранях восприятии. Так? – Таня коротко кивнула, что немедленно отразилось на траектории ее фонарика. Артур продолжал, – В общем-то это и есть главная проблема наших жизней: как сохранить достигнутые в определенные – пиковые – моменты жизни эмоции и умонастроение, которые будут чем-то по-настоящему устойчивым, по-настоящему твоим. Язык в этом может помочь – но ровно в той же мере, что и живопись. Или музыка. Ведь, как и в случае с другими средствами самовыражения, все люди имеют доступ к языку по-разному.

– О чем ты? Что означает это «по-разному»? – спросила Таня, наклоняясь и вылавливая из подводной норки крабика.

– О том способе, посредством которого человеку дан язык. Сама семантическая бутылка может быть основана на разных способах приобщения к языку. И, в зависимости от того, какой именно способ реализован, выстраивается вся дальнейшая жизнь.

– И какими способами можно приобщиться к языку?

– Действительно разными. Например, кое-кто просто пользуется языком как набором заклинаний, с помощью которых можно получать от окружающих людей еду и другие радости. Не особенно влезая в структуру и смысл того, как это заклинание работает. Кто-то – эмоционально нащупывая самый сладкий и лучше всего откликающийся способ выражения, по ощущениям как можно более точно соответствующий смысловому намерению.

А кое-кто относится к языку дистинктивно, операционально используя именно те семантические пласты, которые нужны для донесения мысли именно до этого собеседника. Сегодня этот способ, конечно, представляет собой большую проблему.

– А в чем здесь проблема? – вскинула свой фонарь на Артура Таня, – Казалось бы, именно с точки зрения логики и дистинкций в наше время трудностей быть не должно.

– Современное состояние языка – например, русского – весьма напоминает пресловутое вавилонское смешение. Если раньше – скажем, в 16 веке – даже при наличии большого количества заимствований все-таки бытовал сравнительно однородный русский, где каждое слово было встроено в единую языковую парадигму, то сегодня в нашем языке перемешано такое количество разных парадигм: англо-саксонской, греческой, латинской и т.д. – что просто диву даешься, глядя на то, как они уживаются, оккупируя и без того сравнительно небольшой пятачок лингвистического мышления. Это, кстати, в равной мере относится и к японскому, и к испанскому, и к английскому…

– А можно на простом примере пояснить, что означает у тебя «языковая парадигма»? Насколько я понимаю, ты ведь не просто, как старый дед, бубнишь о том, что «всеми этими заморскими словесами наш язык испоганили»?

– Конечно, нет. Язык постоянно впитывает в себя заимствования, обогащаясь ими. Кстати, будучи одним из самых широких языков в мире, русский даже лучше других с этим потоком справляется, ничего существенного в синтаксисе и словоупотреблении не теряя. Однако есть другой – более глубокий и от этого гораздо более проблематичный – пласт. Семантический. Для его рассмотрения необходимо не только уловить смысл слова, но и понять, в какой системе смысловых координат, диспозитивов, оно появилось и имеет значение. Например, красивое русское слово «прайваси» дает нам весьма тенденциозный аспект взгляда на собственность, сильно аффектированный всей парадигмой англо-саксонского языкового мышления. Показывая на занавески или замок на двери, теперь можно просто сказать «прайваси» – и ничего к этому не добавлять. Даже предлога «для». Русской языковой парадигме это совершенно не свойственно. Понимаешь?

– Похоже, да.

– Напротив – русское слово «осознавание», отсутствующее в английском, задает наш, труднопереводимый на этот язык, пласт. Отличный как от «осознания», так и от «сознания».

Если уж говорить об обратном влиянии русского, чего стоит недавно появившееся в английском заимствование «silovik»… – заговорщически протянул Артур, ловко выхватывая мидию и помещая ее в сеточку, – В результате большое количество терминов и словоформ смешиваются в нашем семантическом сознании, образуя смысловую окрошку, пресловутую «клиповость», разделенность мира на фрагменты. Фрагменты, никак не замыкающиеся в нечто непротиворечивое и целостное, подобно тому, как не срастаются в единую карту знакомые участки города для человека, который путешествует только на метро. Каждая из этих небольших «пристанционных» территорий воспринимается как независимая от остальных, и даже есть риск не опознать как одни и те же улицы, увиденные с противоположных концов. При подходе к ним со стороны разных станций. Отличием реального положения вещей от описанного в нашей маленькой метафоре заключается в том, что пространство смыслов значительно более многомерно, в результате чего «сшить» воедино все эти элементы несколько сложнее. Ведь сначала нужно состыковать плоскости, которые метафорически будут соответствовать языковым парадигмам, и только затем уже объединять существующие в их рамках структуры.

Проблема в том, что обычный человек всего этого многообразия, как правило, не замечает. Просто потому что приобщен к языку таким поверхностным и грубоватым способом, который не дает ему возможности разбираться в подобных тонкостях.

– И что же нам со всем этим вавилонским смешением делать?

– Как что? Разгребать, – улыбнулся Артур, – постепенно начать точно определять, к какой лингвистической парадигме относится каждый термин, и использовать его функционально, к месту, как будто лопатой подкапывая им нужные тебе фрагменты смысла. Но учитывая постоянно увеличивающееся количество слов, ты представляешь, что это за титанический труд? Поэтому я и говорю, что в наше время этот способ обращения со смыслом представляет собой большую проблему. Однако именно он является в конечном итоге тем, что нам нужно. Обойтись без него совсем мы, к сожалению, не сможем. Ведь именно семантический контур, благодаря достаточно четкой соотнесенности слова со значением, дает хоть какой-то шанс на сохранение умонастроения и состояния. Понимаешь?

– А бывает так, что люди достигают этого сохранения без семантического контура – просто на чистых эмоциях и впечатлениях?

– Даже если и бывает – мы ничего об этом не знаем. Опять-таки из-за того, что любая трансляция, передача того, как это у них получилось, возможна только посредством семантики. Да и любые внутренние операции над сохраненным, например, воспоминание.

– Тут что-то важное, – нахмурилась Таня и остановилась, – Можно развернуть все это с самого начала?

– Хорошо. Давай с начала, – согласился Артур, топая по мелководью дальше и увлекая ее за собой, – Человек, достигая устойчивого самосознания – а происходит это, как правило, в районе 6 лет, –  далее каждую секунду своей жизни воспринимает окружающий мир посредством всех трех контуров. Это означает, что каждый из нас постоянно пропускает все через семантику. Т.е. интерпретация вплетена в саму ткань восприятия. В обычном состоянии мы даже собственные желания и ощущения не можем воспринять не-семантически.

– Можно ли это исправить? Бывает ли по-другому? – спросила Таня.

– Да, по-другому бывает. Например, во младенчестве – до обретения этого устойчивого самосознания. Или в особых случаях, которые в традиции Кастанеды носят название «остановка внутреннего диалога». Оказавшись в таком режиме восприятия, человек на практике ощущает, что всю жизнь жил в каком-то другом. И это ценное и просветляющее открытие. Хотя бы только ради него стоит испытывать подобные остановки.

Но вот если ты говоришь о том, чтобы исправить это насовсем – появляется масса проблем. И первая из них – неконтролируемость или слабая произвольность того способа доступа к мыслям, эмоциям и ощущениям, который ты обретаешь вместо привычного.

– Что это означает?

– Вдумайся: все сознание, основанное на семантике, создавалось в целом для контроля. Правда, контролировать обычный человек с его помощью в состоянии немногое – пресловутые 5+-2 элемента – но, тем не менее, это хоть какой-то контроль. Попадая в другое – измененное – состояние, в котором семантика не задействуется, человек лишается даже этого минимального уровня подконтрольности своей психики. В результате без привычных способов навигации его состояние становится в прямом смысле неконтролируемым. И это может быть как просветляющим, так и потенциально опасным – Кащенко и Скворцова-Степанова переполнены людьми, экспериментировавшими с отключением семантики. Я бы вообще не рекомендовал так рисковать.

– А в чем заключается твой подход?

– В том, чтобы расширять и модифицировать сознание, не погружаясь полностью в бессознательность. Не останавливая процедуру категоризации мира, а модифицируя ее, меняя на лету. Это похоже на игру, в ходе которой команда перебирается от одного края поля до другого, ерзая на коврике.

Вот этот небольшой коврик индивидуального осознания и предстоит растягивать, ерзая на нем в разные стороны. И многое тут, как ты понимаешь, зависит от начального состояния команды.

При этом важно избегать Сциллы закоснения в собственных автоматизмах и Харибды полной потери личностного самоосознания. К первому, как правило, склоняется официозная наука, последнее – голубая мечта шизотериков.

– Ага… Ты говорил про состоянии команды. А что конкретно в моем случае не так?

– У тебя все так. Ты абсолютно нормальна.

– Ты же понимаешь, о чем я, – насупилась Таня, – Что мне еще добавить, чтобы стать не просто нормальной?

Артур, казалось, задумался, некоторое время молча разгребая ногами небольшие вихри слабосветящегося планктона в воде.

– Я думаю, тебе было бы здорово добавить ощущение необходимости немедленного действия, которое заставляет человека падать на пол  и начинать судорожно отжиматься, видя свое неожиданно разжиревшее отражение в зеркале. Но конечно, это ощущение должно быть направлено не на тело, а на структуру сознания. Понимаешь?

– Похоже, да… – фонарь Тани был направлен куда-то вдаль. Она остановилась. Наручная сетка уже давно не пополнялась, – Видимо, дело тут в том, что в определенный момент жизни была потеряна надежда на выход из какой-то неприятной ситуации. И я сделала бессознательный вывод о том, что проще смириться с существующим положением вещей, чем пытаться менять его – ведь это все равно невозможно.

– Ага. Вероятно, тогда из твоей жизни исчезла вертикаль.

– Вертикаль?

– Да. Ощущение или представление о том, что разные состояния и разные способы жизни для тебя неравноценны. И некоторые из них действительно заслуживают того, чтобы отчаянно за них бороться, а в некоторых жить попросту преступно и стыдно. Если по-честному.

В такой модели мира есть вертикаль состояний с отчетливо различимыми «высшими» и «низшими» точками. Но именно это представление, как правило, всячески вытравливается всепроникающей и ползучей толерантностью, ставшей подложкой нашего общества. Когда толерантность направлена по отношению к другим, это, вполне вероятно, неплохая штука, но когда она применяется вообще ко всему, включая еще и себя, из мира окончательно исчезают какие-либо выделенные точки и состояния и он превращается в бесконечно унылое ровное поле. Где не к чему стремиться, не на что надеяться и все по большому счету одинаково – неважно, как ты проживешь жизнь. Вот люди и не стремятся. Потому что не видят смысла.

– И как она исчезает из сознания, эта вертикаль?

– Очень просто. Путем перестроения картины мира, удаления из нее элементов, отдающих «нетолерантностью», размечающих реальность как неоднородную.  Происходит это, разумеется, на уровне семантической бутылки. Как правило, посредством внушений от родителей и общества в целом. Посмотри телевизор – там все происходящее превращается в гомогенную слабопереваренную массу. А о каких-то действительно значимых вещах – например, о тех, о которых мы говорим сейчас – ни слова. Не только по телевизору, но и в школе, в семье, затем на работе. Нигде. В результате у ребенка оформляется представление, согласно которому никакой вертикали просто нет. Подобно тому, как нет единорогов или левиафанов. Это выдумки. А внутренние ощущения, которые достаточно однозначно подсказывают, что все-таки есть – ведь не все состояния «одинаково полезны» – так и не обретают семантического подкрепления, для них просто нет слов. В результате, становясь полезным членом общества и выходя на работу, человек уже вполне социализирован в этом смысле – то есть не считает определенные состояния ценностью.

Вот почему жизнь огромных масс людей в современном обществе так бессмысленна и пуста, что, кстати, ими с готовностью признается. Далее, в попытках найти хоть какие-то «выделенные точки», за которые можно было бы ухватиться в этом океане бессмысленности, они постепенно начинают приспосабливать свое мировоззрение так, чтобы находить микроразличия в тех областях, которые описываются словами и охотно признаются окружающими людьми. Через некоторое время модифицированное, искаженное таким образом мировоззрение уже пригодно для того, чтобы обосновать для них важность разницы между одним брендом и другим. Айфоном и Андроидом. Рено и Феррари. Французским сыром и пошехонским. Т.е. локальную метафизическую значимость разницы между несколькими видами колбасных очистков.

И вся мотивация, возникающая на контрасте между желаемым и действительным, направляется на обладание этими объектами. Вместо того, чтобы поддержать свойственное человеку от рождения стремление достичь и уверенно удержать, сделать своим, определенное состояние. Именно то, которое спонтанно, отчаянно проявляется в примере с зеркалом.

Теперь ты понимаешь, как важна семантическая картина мира? Как важно получить возможность описать свое состояние, уметь выразить его? А не только испытать и прочувствовать? Именно этой возможности тебя последовательно лишали всю жизнь, и именно ее ты инстинктивно хочешь вернуть. На уровне эмоций такое стремление ощущается как тяга к красоте, к свежести, творчеству и утонченности. Абсолютно правильное желание, заново вводящее вертикаль.

Только вот делать это надо гораздо более решительно и осознанно. Не только на уровне эмоций, но и на уровне семантики. Понимая, что тебе противостоит огромная, сильная система, загнавшая в рамки игры по своим правилам. И в этом противостоянии если ты не поднимаешься, то тонешь. Привычная, навязанная когда-то в детстве модель мира затягивает.

Так вот. Если ты серьезно спрашиваешь, именно этой внутренней нативной решимости я хотел бы тебе пожелать…

Таня молчала, свет ее фонарика был направлен на вновь вышедшую из-за облаков луну. Время от времени она слегка переступала с ноги на ногу, делая несколько шагов вперед. Чтобы не затянуло в постоянно образующиеся под весом тела на мелководье ямки. 


© А. С. Безмолитвенный, 2017

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить