Веранда гоанского домика Артура была буквально забита народом – настолько разросся за несколько недель импровизированный дискуссионный клуб «Буддильник». Бутылочная теория, постепенно излагаемая со все большими подробностями, вызывала массу вопросов. Артур старался не оставлять ни один из них без ответа – поэтому вечерние встречи превращались в бесконечные диалоги. 

– То, что ты рассказываешь про параллакс и фантазмы, – после очередного объяснения высказал Петя, – безусловно, интересно, но лично мне кажется щупальцами какого-то глубинного эзотерического Ктулху. Меня же, например, сейчас интересует достаточно тривиальная и ощутимая шкурой проблема. Я говорю о страхе уйти в "темпоральный штопор".

– Хорошо. Поясни, попробуем разобраться, – приглашающе улыбнулся Артур.

– В детстве время казалось растянутым, минуты текли медленно – поэтому даже известие о том, что все смертны, и мне вряд ли удастся дотянуть до 100 лет, не казалось таким уж тревожным: при такой скорости восприятия это представлялось настоящей уймой времени. Но уже в юности субъективное восприятие ускорилось, а сейчас, наблюдая за темпами этого ускорения, ненароком подумываешь: а успею ли я за оставшиеся до старости несколько десятилетий реализовать хоть что-нибудь значимое – или они промелькнут как фильм на быстрой перемотке, растраченные в однотипных декорациях мыслей и ощущений?

Так вот у меня вопрос: можно ли с помощью твоего подхода сделать что-нибудь с этим ускорением?

– Да с каким ускорением? – в недоумении всплеснула руками сидящая рядом Маша. – Ты вот говоришь о малопонятном эзотеризме Артура, а сам тут рассказываешь о чем-то совсем уж расплывчатом.

– Могу показать, о чем он! – радостно воскликнул Кеша, выходя из своего угла в центр веранды. – Я тут недавно на ютьюбе экзистенциальный ролик Line Rider на эту тему нашел:

С этими словами он развернул свой мобильник экранчиком к общественности. Несколько минут все, сгрудившись, неотрывно наблюдали за тем, как стилизованный персонаж необратимо катится к фатальному концу под музыку из «Пер Гюнта» и отчаянное фоновое мелькание прожитых лет.

– Ага, – подтвердил Петя. – В точку! С каждым годом все ускоряется и ускоряется. Когда в раннем детстве мама кричала из окна «иди ужинать», и удавалось вымолить у нее дополнительные 5 минут игры во дворе, то это время было серьезной отсрочкой, и можно было всерьез успеть догулять и доиграть. А что такое 5 минут к пятидесяти годам? Ничто. Не успеешь оглянуться – и они пролетят. Да что там. Даже недели проносятся мимо одна за другой. Время становится неуловимым, как зеноновская черепаха.

– Да, с этим теория может помочь, – кивнул Артур. – Осознав и взяв под контроль структуры темпорального восприятия, можно вернуть прежнюю скорость – и даже добиться еще большего замедления. Однако для этого нужно преодолеть цепляние ассоциируемого с собой персонажа за санки.

– Так… – произнес Петя, устраиваясь поудобнее на своем стуле. – А можно про это поподробнее?

– Все вы, наверное, слышали историю о том, как ловят мартышек здесь, в Индии: вешают на дерево сосуд, клетку или выдолбленную тыкву с небольшим отверстием, сквозь которое едва пролезает обезьянья лапа. Внутрь кладется вкусный фрукт или орех. По легенде, мартышка тянется ко вкусняшке и хватает ее – а затем бьется, не в силах вытащить лапу с добычей, но не может расцепить хватку и выпустить доставшийся приз. В этом пароксизме жадности ее и застает через некоторое время подоспевший охотник. Оставляя в стороне вопрос о том, насколько это соответствует реальности, и не отпускают ли мартышки все на самом деле, можно рассмотреть саму эту метафору как базовую для сознания модель цепляния за доставляющие радость объекты.

В "Абхидхамме", буддийской теории психики, такого рода ментальное цепляние называется «мышлением, коренящимся в жадности». И, в отличие от ситуации с реальными обезьянами, сам факт попадания в ловушку привязанности к мутноватым источникам радости почти гарантированно не замечается оказавшимся в ней сознанием. Поэтому сначала это состояние необходимо распознать – а затем расцепить железную хватку судорожно вцепившегося в эмоциональную вкусняшку ума. 

– Подожди. Но где же связь между быстротечностью мгновений и этим цеплянием? – спросил Петя.

– Скорость их протекания обусловлена цеплянием за автоматизированные тобою за жизнь ментальные паттерны. Собственно, эти паттерны, подобно санкам, и влекут тебя дальше все быстрее. А деавтоматизировать их – достигнув того, что было в детстве – и означает расцепить хватку. Но это представляется сознанию не только страшным, но и бессмысленным – поскольку на этих паттернах основано все приспособление к социуму и его требованиям. А требования у него достаточно жесткие – для обеспечения минимальной адекватности от тебя требуется алертность, предполагающая поддержание определенной структуры сознания.

– Кажется, я понимаю, о чем речь, – откликнулся Тимофей. – В некоторых психоделических состояниях бывает момент, когда ощущаешь, что дальнейшее углубление в необычность получившегося способа восприятия может привести к утрате или существенному искажению обычного. А потом ведь его не вернуть. И даже если это обычное восприятие не очень-то и нравится, каким-то задним умом понимаешь, что оно в некотором смысле необходимо для поддержания своей социальной позиции. Так что в итоге боишься, колеблешься – и выбираешь остаться в привычном, а не прыгать в хаос и неизвестность новых – неизученных – состояний.

– И в общем, правильно, – кивнул Артур. – Поскольку такие вещи надо осуществлять обдуманно, понимая, что и как конкретно менять. Желательно под руководством учителя в тщательно подготовленной медитации. А то действительно – вместо лучшей сборки сознания можно получить ментальное желе.

– А в чем проблема постепенно ослаблять хватку? – спросил Петя. – Почему просто не делать это каждый день понемногу.

– Это и есть предлагаемый мною путь поэтапного осознавания и последовательной медитации. Но следовать по нему мешает отсутствие мотивации – человеку, являющемуся продуктом современного общества, кажется, что все это эфемерная фигня, на которую просто жалко и стыдновато тратить время.

– Потому что его психологическая конституция заставляет испытывает негативные эмоции от медитации? – спросила Маша.

– Как правило, нет, – покачал головой Артур. – Проблема не просто в негативных эмоциях. Проблема в том, что предполагаемая современным обществом, как ты говоришь, психологическая конституция, порождающая судорожно цепляющееся мышление, основанное на жадности, начинает вызывать позитивные эмоции. И перед человеком возникает дилемма: если отпустить привычную ментальную вкусняшку, то его же собственная эмоциональная система выдаст ему негатив. Если же продолжать цепляться за нее, то выбраться из ловушки не удается. Мало того, еще затекает судорожно сведенное внимание и постоянно приходится думать о том, как бы эту вкусняшку не отняли другие несчастные, томящиеся в той же клетке.

– Ага… – протянул Петя. – Правильно ли я понимаю, что изменившиеся вместе с модерном техники производства нормативного субъекта в обществе и являются причиной того, что сегодня почти не работают старые техники?

Артур перевел на него взгляд и медленно кивнул. Затем добавил:

– Навеваемое социальной матрицей нормативное современное состояние сознания с позиций "Абхидхаммы" может быть классифицировано не только как коренящееся в жадности, но и как основанное на заблуждении и сопровождаемое сомнением или беспокойством. Есть в этом всеохватном компендиуме буддийской мудрости такая разновидность неблагоприятной для дальнейшего продвижения сборки сознания.

В прежние эпохи, когда "Абхидхамма" создавалась, типовые проблемы структуры сознания были другими – поэтому другими оказываются и базовые техники, мыслимые как средство избавления от них. Социальный дискурс, навязчиво формирующий личность с первых лет, существенно сместился за последние три сотни лет – и для того, чтобы выйти на стартовую позицию, предполагаемую системами прошлого, требуются огромные предварительные усилия. Которые, естественно, в священных текстах не описываются.

– А как насчет других стран? Америки? Европы? – спросил Гена.

– Если говорить о странах первого мира, полагаю, у них ситуация в целом еще хуже, чем у нас. В странах Юго-Восточной Азии, сохранивших элементы традиции, ситуация получше – именно благодаря этому частичному сохранению. Собственно, это одна из причин, по которой мы все здесь и живем, – улыбнулся Артур. Сидящие на веранде разделили с ним эту улыбку. – Пускай не все это отчетливо осознают, иногда просто ощущая как «эфемерный аромат благости, разлитый в воздухе», «шанти-настроение». Или что-то еще в этом роде.

– Интересно... А ты мог бы приблизительно описать, на что похоже состояние сознание человека прошлого? – попросил Петя. – Нормативная, так сказать, сборка?

– Разумеется, в разные эпохи и в разных культурах оно было разным.

– Ну, любое – просто, чтобы обозначить, так сказать, другой берег для разбега фантазии.

– Хорошо… Представь себе, что ты долго, несколько дней идешь-идешь с женой по незнакомому лесу, удаляясь от мест, где родился, наконец в результате длительных блужданий выходишь на опушку, видишь впереди пляж и море – и, не обнаружив вокруг людей, решаешь: «всё, это мое место». Строишь дом, обзаводишься хозяйством, заводишь детишек – и живешь. И никаких мыслей о кадастре, покупке, оформлении, никакого представления о том, что каждый клочок земли обязательно кому-то принадлежит, и надо регистрировать его в какой-то государственной инстанции, у тебя нет. Просто строишь и живешь.

– Но ведь могут прискакать кочевники и бодро отнять у тебя все, – откликнулся Кеша.

– Могут, – кивнул Артур. – Но они с такой же легкостью могут это отнять даже, если ты никуда не трогаешься, всю жизнь обитая в том месте, где родился, и возделываешь землю, обрабатываемую еще твоими дедами.

– В целом да, отличие есть, согласен, – кивнул Петя. – И о чем этот пример? Вроде бы ничего о просветлении здесь нет. Просто какая-то социально-политическая фактология.

– Так и есть, – согласился Артур. – Пример касался другого: только попробуй представить себе ощущение возможностей и могущества, которое дает даже такое, в общем-то не особенно значительное, изменение, как отсутствие привычного нам сегодня принципа «нет земли без господина». А теперь распространи его на другие аспекты восприятия мира.

– Но ведь это фантазм чистой воды, – вклинился Гена.

– Конечно, фантазм. Мы сейчас о фантазмах и говорим. И о том, что «не все фантазмы одинаково полезны»: какие-то констелляции фантазмов приятны, и в них хорошо и радостно жить и развиваться. А какие-то наоборот – неприятны, ограничивают, и жить в них плохо.

– И «неполезные» констелляции приводят к тому, что у современного человека нет мотивации, чтобы практиковать? – медленно подбирая слова, полуутвердительно произнес Петя.

– Примерно так, – кивнул Артур. – В Древней Индии, например, нормативные констелляции фантазмов обычному человеку задавал брахман. В этом и заключалась, по большому счету, его социальная роль. Сейчас – непонятно кто. Поэтому представления о нормативном восприятии мира, которое бы позволило плодотворно развиваться и легко, естественно и органично заниматься духовной практикой, сейчас просто нет. 

Поэтому у современного человека, по-настоящему желающего позитивного самоизменения, по сути, один шанс – осознать все это на уровне теории, а затем в ходе длительной практики дотянуться произвольным усилием до возможности оперировать фантазмами, которыми он постоянно пользуется. И начать их сознательно изменять. По-другому никак.

– Раз уж речь зашла о теоретическом осознании, можешь ли ты описать это в терминах «бутылочной» концепции? – попросил Петя.

– В нашей теоретической модели этот процесс соответствует ситуации, следующей за первоначальным прорывом, когда горлышко нарождающейся четвертой бутылки уже пробило стенку третьего контура и начинает прорастать сквозь стенку второго. Полное проникновение в данном случае и будет означать возможность осознавать и модифицировать сами фантазмы, которыми человек пользуется.

– Звучит заоблачно, – прокомментировала Маша.

– Почему же? – вскинул на нее взгляд Артур. – Если разобраться, многие даже в нашем социуме именно это и пытаются инстинктивно делать. Правда, обычно в своей небольшой области: музыке, архитектуре, живописи, поэзии и т. д. Это получило название творчества. Отсюда – из необходимости учитывать и преодолевать конкретные структуры социума, в котором мы живем – и вытекает такое внимание к роли творчества в предлагаемой мною системе. 

По сути, то, что называют творчеством – это просто часть невероятно масштабного и медленного процесса прорастания четвёртого контура сквозь стенки Бутылки: сначала третьего, потом второго – ну а затем уже и первого. После чего четвертую бутылку можно считать полноценно сформированной. Правда, это мало кому удается.

– Почему? – спросил Петя.

– Именно потому, что понятием «творчество» в социуме обычно обозначают достаточно узкую область, не распространяющуюся на территорию направленных самоизменений паттернов работы ума. Ну и – как следствие – это не позволяет седиментировать в структуре восприятия наработанные в ходе медитации результаты. Вот до первого контура дело и не доходит.

Можно даже сказать, что значительная часть того, что в рамках нашей культуры называется «творчеством» – это безуспешные попытки мятущегося ума ослабить страдание от ударов "санок" о стенки за счет интенсификации стихийно закрепившегося в детстве паттерна подпрыгивания на них. Привязанность к текущему способу самоощущения в этих потугах и есть препятствие к освобождению. Проблема в том, что в большинстве случаев это препятствие лелеется, культивируется и всячески оправдывается.

Артур оглядел притихших обитателей веранды – и продолжил:

– Итак, творчество в том смысле, в котором его обычно имеют в виду – это и освобождение, и одновременное порождение нового витка страдания. Своеобразный тяни-толкай, одним своим аспектом продвигающий к освобождению, а другим – выстраивающий лесенку еще в несколько дополнительных ступенек, отделяющих от него. Поэтому настоящий прорыв возможен не просто в творчестве, а в осознании условий возможности изменения самого акта творчества. И соответственно, идет по линии рефлексивной медитации над творческими состояниями. Чем каждому из нас и предстоит всерьез заняться – если, конечно, есть желание чего-то достичь, а не просто довольствоваться разлитым вокруг «шанти-настроением», – улыбнулся Артур.

© А. С. Безмолитвенный, 2018

 

You have no rights to post comments