full moonЗаходя в отель к Маше, Артур пополнил свою копилку еще одним опытом соприкосновения с соотечественниками. Прямо на него по коридору шествовала массивная женщина за 50 с выражением лица «Крым наш

Не реагируя на вежливые попытки поздороваться по-русски, она, сохраняя индифферентно-агрессивную мимику и слегка потрясая при ходьбе жирными складками щек, патетическим жестом отодвинула Артура, похоже, даже не считая нужным обсуждать что-либо с подобной мелкой вошью в своем победоносном и неумолимом продвижении к столовой.

Он уже начал думать, что отработанный до автоматизма и до сих пор безотказно работавший рефлекс распознавания сограждан на этот раз все-таки дал сбой, однако добравшаяся до столовой тетка разрешила все сомнения протяжным выкриком: «Люююб! Там опять капусту не дают

Артур уже давно наблюдал за повадками руссо-туристо за рубежом и даже составил что-то вроде классификации – для внутреннего пользования. Маловменяемый пенсионный типаж был достаточно распространен в отелях Паттайи и встречался на Пхукете, но на Самуи и Пангане был относительной редкостью. С другой стороны, именно он был нарасхват у «групповодов», поскольку сочетал в себе все мыслимые для туриста достоинства: группировался стайками, был достаточно баблист, плюс ко всему склонен расставаться со своими деньгами по самым нелепым поводам. Это позволяло жить немалому числу его знакомых. Например, Маше, которая специализировалась на экскурсиях в парк «Фантасия», фотосессиях с попугаями, аквапарках и слоновых обливаниях.

Маша, как обычно в это время, сидела на ресепшн, уткнувшись в планшет в ожидании своей группы. Обогнув столовую, из которой все еще доносились звуки перебранки теток, он устремился к ней и, быстро прикрыв глаза руками сзади, чмокнул в поднявшийся к нему высокий загорелый лоб.

С Машей они познакомились полгода назад на Shiva Moon Party. Артур иногда вспоминал об этой по-настоящему волшебной ночи, удивляясь, что все действительно было. Случайно найдя друг друга в тусовке обкуренных голландцев и австралийцев, они достаточно неуклюже («по-шотландски») ускользнули из компании и затем, после спонтанного бурного секса, взявшись за руки, несколько часов лежали под светом звезд на плавучем плоту в случайно найденном приотельном бассейне, рассказывая друг другу о самых глубоких переживаниях детства. Именно тогда он впервые смог передать кому-то в словах идею о том, как меняется с возрастом глубина восприятия реальности.

– Понимаешь, –  говорил он, облизывая губы после долгого, невероятно сочного поцелуя, – Жизненный мир каждого человека окаймляется воспоминаниями о пиковых, эталонных состояниях: радости, грусти, удовлетворенности, боли.  Обычно почти все они приходятся на детство. Для того чтобы узнать человека по-настоящему, самый надежный способ – услышать рассказ об этих маяках, отмечающих границы его эмоциональной ойкумены. В моем детстве был такой эталонный вечер – я его хорошо помню: мы просто лежали теплым августовским вечером на зеленой лужайке в парке с приятелем и смотрели на небо. А там… там догорал закат и носились стрижи. Несколько десятков маленьких, быстрых стрижей. Они постоянно верещали.  Точнее, даже не верещали, а... ну, знаешь, как обычно это у них происходит. По-своему, по-стрижиному. Легко и напевно.

Вечерело, плавно заходило солнце, тихо работали поливальные машины, сбрызгивая невысокую зеленую травку, с запада доносился легкий ветерок, что-то неуловимо-пряное витало в воздухе, воспаряя неоднородностями и переходами к легким перистым облачкам – и все это сливалось в такую упоительную, насыщенную привкусами вечности и мечтами о бескрайней, раскинувшейся впереди жизни квинтэссенцию летнего вечера, что, казалось, стоило только захотеть, начать мечтать чуть-чуть глубже, сильнее – и можно будет прямо так, по-настоящему, не убирая скрещенных рук из-под головы, оторваться от теплой, напоенной ароматами, гостеприимной земли и устремиться в это догорающее фиолетово-голубым градиентом небо навстречу утонченно-красивому закатному будущему, раскрывающему перед радостно распахнутым детским сознанием молчаливое, но несомненное обещание радости и счастья.

А главное – никаких сомнений в том, что будущее это обещание сдержит, в тот момент не было. То есть абсолютно. Было совершенно непонятно, что в этом мире может отнять у меня возможность переживать такие удивительные и наполненные моменты завтра, послезавтра – и вообще каждый день. До конца жизни. Ведь они ни от кого больше не зависят и ничего особенного не требуют. В осознании этого обстоятельства и крылась большая часть ощущения счастья.

–  Ага – откликнулась Маша, – у меня похожее было на стадионе зимой. Мы с подругой лежали на льду, прямо так, как упали, ­– не снимая коньки, и смотрели на звезды. А уже через полгода трудно было вспомнить, реально ли вообще это воспоминание или во сне привиделось. А через пять лет, к моменту окончания школы при всем желании почти невозможно было пережить ничего похожего. А время все идет, проходят годы – и вот уже одноклассница, с которой нас объединяло это чудо, начинает выписывать газеты с заголовками «Свойства пророщенной пшеницы: о чем молчат диетологи» и погружается в затяжную борьбу с безденежьем и целлюлитом, а я вот все не могу успокоиться, мотаюсь по разным странам, ныряю, прыгаю с парашютом, отправляюсь в шторм на катере и так далее. И все ради чего? Ради того, чтобы пережить еще раз хотя бы близко то, что было тогда, в детстве.

–  Полагаешь, адреналин и другие страны действительно помогают это вернуть? –  спросил Артур.

–  Конечно, нет. Но надо же что-то делать. Не отращивать же целлюлит, лежа на диване.

–  А как ты думаешь, кто-нибудь знает по-настоящему, что с этим можно сделать? Я имею в виду, по-честному. Навсегда.

–  Не знаю. Наверное, психологи. Ты вот психолог. Ты знаешь?

–  Эммм… А если бы знал, как я мог бы передать тебе это?

–  Ну, может быть, просто объяснить?

–  Ты можешь объяснить, как ты сейчас пошевелила своими прекрасными губками, произнося это?

–  Просто захотела и пошевелила. Что здесь такого?

–  А если бы я не умел шевелить своими и просил бы тебя растолковать, какое именно усилие ты предпринимаешь, чтобы так здорово это делать?

–  Ага. Вот ты о чем. То есть ты хочешь сказать – существует некое незаметное окружающим внутреннее усилие, с помощью которого можно вернуть в жизнь радость и яркие краски детства?

–  Отчасти. Однако все немного сложнее. Для начала нужно уверенно понять, что же отнимает у нас возможность просто воспринимать все это?

–  Время. Время.

–  Ну, время идет, а мир не особенно меняется. И стрижи, и лужайки, и зимние ночи прекрасно существуют себе до сих пор. Меняемся мы. Наше восприятие. И было бы здорово честно ответить себе, в чем и как именно.

–  Я-то думала, ты сейчас просто скажешь, что делать – без теорий. Упражнение какое-нибудь дашь. Или мантру.

–  Это и есть ответ. Без такого взгляда с высоты невозможно даже опознать проблему – что уж говорить о решении?

–  Хорошо. И что же меняется в нас со временем?

–  Ты правда готова сейчас говорить об этом?

–  А почему нет? Нам хорошо, не жарко, не холодно, свежая звездная ночь. До следующего секса все равно еще как минимум надо отдохнуть. А я уже сто лет не говорила ни с кем так умно по-русски.

После очередного поцелуя Артур переложил Машу к себе на грудь головой и, поглаживая, продолжил.

–  Хорошо. Тогда давай начнем с разницы между количественным и качественным описанием реальности.  Вот скажи, какого цвета этот фонарь на крыше отеля?

–  Красного. Хотя, может быть, немного отдает в оранжевый. Но скорее красный.

–  Ладно, я согласен – красного. И учитывая то, что мы друг с другом полностью согласны, как ты считаешь, одинаковым ли мы видим этот красный цвет?

–  Наверное, нет. Опять же, у каждого свои нюансы, оттенки. Оранжевый, наверное, не просто так у меня прозвучал.

–  Давай проведем мысленный эксперимент. Представь, что на самом деле я вижу этот красный так, как ты видишь зеленый. То есть визуальное восприятие этого красного у меня полностью соответствует восприятию зеленого у тебя.  Как ты сможешь это проверить?

–  Задать тебе вопрос про цвет. И если у тебя будет «зеленый» там, где у меня должен быть – «красный», значит, вуаля!

–  Но у меня все время будет звучать «зеленый» там же, где и у тебя. И «красный» тоже. Я не дальтоник и неплохо различаю цвета. Ответы каждый раз будут безошибочными. Честное слово.

–  То есть мы оба будем смотреть на зеленый, называть его «зеленым», но видеть по-разному?

–  Именно. Так же с красным, синим, черным и всеми остальными цветами. Как ты могла бы узнать о том, как на самом деле я их вижу?

–  Хм… Наверное, никак. Если не смогу забраться к тебе в голову каким-нибудь чудодейственным способом. И ты хочешь сказать, что в реальности видишь красный так, как я зеленый?

–  Совершенно необязательно. Я хочу сказать, что, не получив доступа к моим мыслям и восприятию, ты этого просто не узнаешь. Вполне вероятно, что я вижу красный так, как ты никогда и ничего не видела. Что само понятие «видеть» и понятие «цвет» для тебя имеют другое значение. То же верно и в обратную сторону. Я не могу с уверенностью представить твое восприятие самых обычных цветов.

–  Интересно…

–  Следующий шаг. Как ты полагаешь, все это относится только к цветам, или и к звукам, запахам и ощущениям со вкусами?

–  Наверное, ко всему относится. Получается, даже нюхая и слушая одно и то же, мы на самом деле чувствуем и слышим внутри совершенно разное?

–  Проблема настолько глубока, что даже трудно определить, одинаковое или разное мы видим, чувствуем и слышим. Если нет одного субъективного лекала, которое мы могли бы прикладывать к восприятиям разных сознаний, то как это узнать?

–  Действительно, сложновато. Но погоди, есть же разница в восприятии людьми картин, подборе одежды. Вот, например, Нюрка постоянно здесь, в Тае, носит зеленое с фиолетовым. А мне это сочетание кажется дико аляповатым.

–  Да, вопросы эстетики и вкуса – это косвенный способ убедиться в том, что отличия в субъективном опыте –  qualia, как это принято называть в отличие отquantity, – в интерпретации сигналов, идущих от палочек и колбочек в мозг, между людьми, по всей видимости, есть.

А теперь еще один шаг вперед – а есть ли такое лекало у тебя для себя? В рамках твоего, отдельно взятого, сознания?

–  Наверное, да. Это воспоминание. Я же могу вспомнить, как все выглядело раньше – и сравнить с тем, как выглядит сейчас.

–  Да? А ты уверена, что воспоминания эти реальны? И не содержат в себе искажений? Особенно относительно того, что не передается в словах, например, конкретного способа видеть цвета? Ведь, как мы выяснили, точное восприятие тобой цвета в понятие «красный» или «синий» запихнуть невозможно.

–  То есть ты хочешь сказать, что мир, который я вижу, в действительности полностью создается в моей голове и не имеет никакого отношения к реальности?

–  Ну почему, к реальности-то он как раз имеет определенное отношение. Важно лишь понять, какое. И что именно называть «реальностью». Если даже красный цвет мы можем воспринимать совершенно по-разному, представляешь, как все непросто с таким высокоабстрактным понятием?

Это и приводит нас к чувству реальности как основе жизненного мира – о том, что, например, позволяет тебе отличать сон от действительности. Или ложное воспоминание от истинного. Это то, что цементирует твою жизнь. Задумайся – все впечатления и восприятия замыкаются на ежесекундно осуществляемую проверку чувством реальности.

– У тебя прямо-таки талант объяснять простые вещи через сложные…  С другой стороны, и поспорить трудно. Как-то так оно все и устроено. Удивительнее всего то, что ты это передаешь словами. При этом  говоришь, что язык – ненадежный и постоянно обманывающий нас союзник. Нет ли здесь противоречия? Как мы тогда сейчас понимаем друг друга?

– Опять же, полезно уточнить, что такое язык. И в каком именно смысле мы друг друга понимаем. Можно сказать, что существует несколько языковых уровней. На первом – наименее детализированном – язык используется для того, чтобы обеспечить бытовые взаимодействия. Это так называемый конвенциональный язык. Например, если бы мы с тобой переходили дорогу, и я бы сказал «красный», этого было бы вполне достаточно, чтобы обеспечить "деятельное понимание" и не умереть под колесами неожиданно налетевшей машины. При этом всем участникам коммуникации по большому счету безразлично, что именно там видит или чувствует внутри другой. Поверхностное понимание достигнуто – и нормально.

На втором уровне – который у нас с тобой неплохо выстраивается сейчас – уже осуществляется попытка пробиться к «душевному языку», то есть описать эмоциональные состояния и восприятия. Настолько точно, чтобы можно было потом к ним вернуться. И может быть, помочь другому пережить нечто, близкое к тому, что переживаешь ты. Правда, без особой уверенности в результате.

И наконец, язык третьего уровня – это «внутренний язык» твоих собственных мыслей и состояний. В некотором смысле ты постоянно общаешься на нем с самой собой. Например, для того, чтобы вспомнить что-то. Именно он дает тебе произвольность, позволяющую закреплять для себя смыслы, ощущения и тонкие мысли – и потом возвращаться к ним. Внутренний язык настолько глубок и реален, но при этом незаметен и повседневен, что передача на нем означает прямое воспроизведение в твоем сознании того, что имелось в виду. То есть ты просто видела бы, чувствовала и слышала в абсолютной точности все транслируемые с его помощью мыслеформы. И, вполне вероятно, даже без возможности определить, твои это мысли или чьи-то, индуцированные со стороны.

– Ты опасный человек, Артур – сказала Маша, подгибая колени и поправляя пляжную подстилку, наброшенную на ноги, – пойдем уже из бассейна, становится прохладно.

Вот и сейчас, несмотря на то, что ресепшн после завтрака буквально оплывал от жары, на ее ногах, лотосом сложенных на диванчике, лежало белое отельное полотенце – у Маши под кондиционером что-то постоянно подмерзало. Каждая их встреча неизменно сопровождалась элементами борьбы с прохладой – то утренней, то ночной, то вечерней – при том, что сам Артур скорее радовался возможности избавиться от вездесущего зноя.

На бэкграунде машиного планшета фигурировала невероятно красивая фотография рыси в стилеNational Geographics: вполоборота сзади, бесстыдно оттопыривающая попку и приподнимающая хвост.Wild sexuality– значилась подпись в правом нижнем уголке экрана. Фотография была невероятно контрастной и реалистичной, и очевидно, составляла своеобразный победный кадр фотоохотника, который ее сделал.

Насколько эта картинка отражала действительность характера самой Маши, сказать было трудно. Дико сексуальной Артур бы ее не назвал, скорее, в ней была устремленность к сексуальности, – с оглядкой на комплексы и фоновое осознание того, что в реальности все гораздо грустнее и прозаичнее. Однако именно это удивительным образом точно соответствовало глубинной структуре месседжа фото, на которой рысь тоже проявляла не выхолощенную, утонченную осознанием собственной неотразимости сексуальность, а чистый, изначальный, не осознающий себя порыв. Конечно, в реальности все было далеко не так просто и тривиально – и итоговая интерференционная картина психологического профиля весьма ощутимо корректировалась вторжением структуры поверхностной.

– Привет, солнце. Ты сегодня во сколько освобождаешься? – спросил Артур.

– В районе семи. У меня экскурсия на ферму «Парадиз-парк».

– Опять животноводство? –  улыбнулся Артур – Ко мне вечером заскочишь? Я уже к этому времени буду свободен.

– Постараюсь. Не знаю пока, как там после сложится.

– Постарайся. Ты ведь в курсе, что сегодня на Пангане Фул Мун Пати? Поедем?

– Ого! Очень-очень постараюсь. Ну все, чмокки. Идет моя паства из столовой.

Лучезарно улыбнувшись подбирающейся массе теток с детьми, Артур отошел – вот уже месяц они с Машей время от времени встречались у него в домике, поскольку сама она жила с соседкой, но переезжать к нему по каким-то своим причинам насовсем не хотела. Артура это более чем устраивало.

За это время у них даже успела сформироваться своеобразная традиция – после секса гулять по берегу моря и беседовать о разных вещах под звездами. В основном, после общетеоретического начала, задаваемого Артуром, разговор плавно перетекал на непростые взаимоотношения Маши с подругой и ее вполне конкретные психологические проблемы, в результате обсуждения которых они неизменно оказывались в одном из прибрежных баров, где Маша заливалась коктейлями, выпивая их один за другим. Это приводило ее в сбалансированное эмоциональное состояние, позволявшее, в зависимости от степени опьянения, относительно спокойно идти спать либо к Артуру, либо к соседке, которая уже не казалась такой отвратительной.

Упорное нежелание Маши переезжать было темой необсуждаемой и пресекаемой достаточно резко. Поэтому достаточно быстро Артур оставил попытки, решив, что все так или иначе образуется само собой – в ту или иную сторону. Купив два билета на лодку до Пангана на вечер, он пошел на пляж загорать и купаться.

***

–Good luck – сказал напоследок дилер, почему-то вскинув руку в импровизированном зиг хайле, сверкнул белками глаз, и удалился.

Стафф добывался на Ко-Пангане достаточно нетривиальным образом: надо было просто подойти к ближайшему парню в дреддах и улыбнуться. Присутствующая в больших количествах повсюду полиция как бы понимала, чтоFull Moon Party без наркотиков – все равно, что Ленин без кепки – но смотрела на все сквозь пальцы, справедливо полагая, что не стоит подрывать основу туристического процветания острова. Подразумевалось, что веселящаяся молодежь на пляже ведет себя таким специфическим образом из-за пресловутых алко-«Magic buckets».

oceanПри осуществлении всего комплекса мероприятий по добыче стаффа в Тайланде Артуру почему-то неизменно вспоминалась старая советская игра «Электроника ИМ-03: Тайны океана» про подводников, которые, ускользая от щупалец огромного кракена, потихоньку подворовывали океанское золотишко. Судя по выражению на пиксельной морде моллюска, ему и без акванавтов было достаточно хорошо, да и щупальца отрастали слишком медленно для того, чтобы всерьез кого-то поймать.  В общем, интернациональному психоделическому движению на Пангане удалось достичь определенного баланса интересов с правящей политической системой. К вящему удовольствию каждой из сторон.

К сожалению, не везде кракены были так сговорчивы – на Гоа, по его наблюдениям, наоборот, неуклонно прослеживалась обратная тенденция «давить и не пущать»: с каждым годом индийское государство становилось все более и более милитаризированным, а полиция – все жестче и злее по отношению к иностранцам. В Тайланде же, несмотря на обилие американских фильмов, повествующих о жестокости и засилии полицейского произвола в Сиамском Заливе, эволюция протекала в обратном направлении. Артур задумался, почему это так.

Действительно, в конце 90-х вышла целая плеяда голливудских муви («Пляж», «Разрушенный дворец» и т.д.), цель которых, похоже, заключалась в том, чтобы отучить американское население от отдыха в Тайланде и переориентировать его на родные Гавайи и Филиппины. Учитывая, что до этого времени Тай был верным союзником США – достаточно вспомнить о том, что разврат и грязь, ставшие своеобразной визитной карточкой Паттайи, не являются сугубо тайским явлением, а обусловлены дислокацией там военно-морских баз в 60-70-х, с которых стартовали вертолеты и корабли в период вьетнамской войны, а расквартированные морпехи, разумеется, устраивали себе «солдатский отдых» – должно было произойти что-то существенное, но как и все серьезные события, малозаметное со стороны, вбившее клин в отношения между двумя государствами ближе к концу века. Или же просто поток русских туристов, лавиной хлынувших в Сиам после поднятия Железного Занавеса, окончательно лишил остальные нации шансов на спокойный отдых.

То ли стафф оказался на этот раз каким-то специфическим, то ли физиологическое состояние как-то странно наложилось на внешнюю суету и неистовый хоровод огней, но Маша, обычно любившая надолго зависать на подобных вечеринках, уже через 30 минут после начала танцев запросилась в тишину и уединение.

Отель, в бассейне которого они так удачно провели ночь в прошлый раз, на этот раз был заполнен людьми, ярко освещен и тщательно охранялся. В результате, потыркавшись некоторое время по шумным окрестностям Хаад Рина, они осели в кафе под названием «Betterthansex», куда долетал только отдаленный «тынц-тынц» – блеклый вестник безумия, творящегося на пляже. Зато из этого заведения открывался прекрасный вид на по-настоящему полную луну и всю тяжесть тел, вне зависимости от их состояния, были готовы принять на себя невероятно удобные пуфы.

Здесь-то Машу и накрыло. Артур же напротив, ощущал традиционный в таких случаях эмоциональный подъем и бодрость мысли. Весело и искрометно подшучивая над окружающими их маловменяемыми персонажами, в какой-то момент он почувствовал, что Маша начинает уплывать куда-то в темные и мутные глубины своих проблем и рискует совсем утонуть, если не поддержать словесными опорами слабеющий огонек ее мысли и не придать эмоциям правильный вектор.

– Помнишь, в прошлый раз на Пангане мы говорили о различии количественного и качественного подходов к восприятию реальности? – спросил он.

В ответ Маша неопределенно, но скорее утвердительно, боднула головой воздух.

– Так вот, я думаю, сейчас, в этом состоянии, тебе очевидно, что количественный аспект, являющийся характеристикой языка поверхностного уровня, не позволяет достичь глубины восприятия, при которой жизнь в целом имеет смысл, выходящий за пределы простой переработки органических соединений. И вот, если все-таки перейти к качественному аспекту, то неизбежно встанет вопрос о том, что же отличает одно сознание от другого.

Я предлагаю называть этот аспект глубокой и несводимой друг к другу индивидуальности восприятий нуминозностью. Термин позаимствован у Рудольфа Отто и Юнга, но использую я его здесь в другом смысле. Нуминозность – это способ сборки сознания, обладающий глубоко личностным отпечатком; то, что отличает твое восприятие, например, от моего и позволяет выстраивать свой способ оседлывать сенсорные волны жизни и выходить на их гребень. Это определенный стиль смотреть, чувствовать, вдыхать аромат реальности, по которому ты могла бы опознать, кому именно принадлежит это восприятие, через чье сознание ты получаешь доступ к миру, если бы каким-то чудом смогла оказаться в голове у другого.

Без умения так вот «забраться» внутрь этот способ воспринимать является совсем уж непередаваемым и запредельным для другого человека – в своей нуминозной части. А вот в структурной своей части вполне может передаваться в книгах и фильмах, картинах и музыке и даже создавать сложный интегративный фон, который называется «духом эпохи». Например, научно-фантастические советские психоделические мультики 70-х и шпионско-патриотические фильмы 80-х выступают чистой нуминозностью для западного человека – потому что окаймляющая, вмещающая в себя и порождающая их структура восприятия построена на совершенно иных принципах, резко отличающих феноменологический мир homo soveticus от любого другого, и сами эти фильмы ее не проблематизируют, не стремятся объяснить, а просто подразумевают.  А иногда и гипертрофируют, используя и доводя до художественного совершенства: ведь супервысокотехнологичный конспиративный совок, вполне вероятно, в реальности не существовал в восьмидесятых нигде, кроме сознания зрителя, да и то с подачи композитора Эдуарда Артемьева, которого режиссер настоятельно попросил инкорпорировать подобное мироощущение в саундтрек к сериалу «ТАСС уполномочен заявить».

Или особая трансцендентность советского космоса, составляющая фон мультфильмов наподобие «Фаэтон – сын Солнца». На примере ограниченной структурной нуминозности такого рода, разделяемой некоторой группой, можно легче понять идею нуминозности неструктурированной, для которой нет общего языка и других средств передачи.

И вот эта глубина нуминозности и определяет ценность отдельно взятого человеческого существования, поскольку является абсолютным различителем, индивидуализирующим каждого. Все, что сделано в жизни, но не выражало твою нуминозность, не запечатлело на себе ее отпечатка, с таким же успехом могло быть сделано кем-то другим, а значит, не является по-настоящему и неоспоримо твоим, неотъемлемым от тебя вкладом в реальность. Понимаешь?

Маша кивнула, сделав это на сей раз значительно более осознанно. Остановившийся взгляд и расширенные зрачки говорили о том, что все сказанное действительно воспринимается достаточно глубоко.

– Продолжай – прошептала она.

– Ок. Получается, что любой субъективно значимый смысл, способный индивидуализировать и возвеличить тебя как человека, неизбежно связан с творчеством. А что такое творчество? Творчество – это создание новых структур. Нуминозность и будет являться основой любого творчества, обеспечивая порождающий базис, который затем выражается тобой в течение жизни в музыкальных, художественных, социальных и каких угодно еще структурах. Ну или не выражается, тогда существование воспринимается изнутри как однообразное, тусклое и бессмысленное.

– Значит, по-твоему, жизнь всех, кроме творцов, бессмысленна? – Маша на глазах оживала и приходила в себя.

– Конечно, нет. В этих случаях она просто не является реализацией жизненного проекта, созданием чего-либо нового в мире. И если это не так, то придание своим действиям смысла и будет являться творчеством. Чтобы проще это понять, давай рассмотрим пример со строительством отеля. Вот, смотри, какой красивый стоит – Артур показал рукой на ломаный, причудливо освещенный прожекторами силуэт ближайшего крупного здания – скажи, что нового привнесли в мир, создали рабочие, которые его строили?

– Наверное, кирпичи.

– Нет, кирпичи создавались на заводе. И рабочие всего лишь перекладывали их из одного места в другое, скрепляя раствором, который тоже произведен не ими. А бригадиры – что создали они?

– Не знаю.

– Хорошо, есть ли кто-то, кто гарантированно создал что-то свое, воплотив его в мир с помощью этого отеля?

– Архитектор?

– Да! Именно. Архитектор. А что именно он создал?

– План, проект.

– Умница! План-проект. И в том случае, если он не был слямзен под копирку у коллег по цеху, а действительно содержал в себе элементы нового – это и было проявлением творчества архитектора. В результате сейчас мы с тобой возлежим на пуфах и обсуждаем его. Итак, творческим при строительстве здания является создание нематериальной структуры – проекта, по которому оно затем возводится. Не перетаскивание кирпичей из одной кучки в другую – это уже действия по воплощению – а именно акт появления нового, произошедший в сознании конкретного человека. В строгом смысле ни одной частицы материи мы не можем просто создать из ничего – мы способны только перемещать их и бесконечно рекомбинировать. Единственное, что мы можем сотворить по-настоящему, что целиком является проявлением нашей индивидуальности – это мысль, структура, план, проект. Абсолютно то же самое верно и в отношении жизни в целом.

– Тогда я себя чаще всего ощущаю не архитектором и даже не инженером-проектировщиком, а вахтершей на складе своей жизни.

– Да. Это одновременно и причина и следствие недоверия к своей нуминозности и страха ее раскрыть.

– А как ее раскрыть?

– Объяснить, тем более словами, при всем желании никто тебе не сможет – это же твоя нуминозность. Можно сказать, твой квест, и надо его просто взять и пройти. Однако один бессмысленный совет дать все-таки можно: представь себе жизнь как вдох. Невероятно глубокий, затянувшийся сладостный вдох перед неминуемым погружением в смерть. Упоительную попытку втянуть в себя, вобрать весь кислород, которого потом уже никогда не будет…

Маша, забавно вытаращив глаза, начала со свистом набирать полный рот воздуха, по-хомячьи округлив щеки, а потом резко выпустила его и со смехом закашлялась. Это было настолько нелепо-точным соответствием метафоре и одновременно действительно содержало в себе неиллюзорное проявление пресловутой машиной нуминозности, что Артур буквально растянулся на своем пуфе от хохота. Ржач и конвульсивные подергивания продолжались накатами у обоих еще несколько минут – вечеринка определенно удалась.

А. Безмолитвенный © 2015

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить