sunГена остановился на развилке и несколько секунд оторопело созерцал покрытые пожухлой краской ворота, отмечавшие обычно в Юго-Восточной Азии дорогу к храму. Подошедшая сзади Катя, рассмеявшись от души, провозгласила:

– Ты в курсе, что тайская народная поговорка «пялится как фаранг на новые ворота» – как раз про такие случаи?

 

Геннадий в ответ только промычал что-то маловразумительное. Действительно, красочные резные ворота, внезапно возникшие на необитаемом острове посреди тропинки, ведущий через дикий пальмовый лес, были несколько обескураживающими.

– Смотри, нам как раз здесь подниматься. Холм уже совсем близко, – показывая рукой на невысокую, поросшую лесом горку, сказал он.

Путники с трудом ползли по заросшей тропинке к вершине, запредельно крутой подъем на которую, как выяснилось, не так легко было одолеть с тяжелыми рюкзаками.

Однако уже через несколько минут старания были вознаграждены – перед ними открылась полянка, усеянная развалинами, оставшимися от храмовых построек и редкими деревцами. Отсюда, с вершины холма, открывался потрясающий вид на все четыре побережья острова.

Артур, слегка покачиваясь, сидел под деревом в гамаке в позе лотоса – и, по всей видимости, любовался начинающимся закатом.

Завидев основательно запыхавшихся, с трудом осиливающих последние шаги в горку приятелей, он улыбнулся и приветственно помахал рукой.

– Сердечно рад, что добрались. Подходите, дорогие мои, занимайте лучшие места в партере – сейчас как раз солнце сядет.

Гена с Катей сбросили рюкзаки и плюхнулись на подстилку, расстеленную рядом.

– Ну что, неплохое место для медитации я здесь нашел? – спросил Артур.

– Да, место – просто отпад, – выдохнула Катя, – а откуда здесь могли появиться эти развалины?

– Очевидно, когда-то был храм, возведенный буддийской общиной. Кстати, неподалеку из скалы бьет родник, так что место во всех отношениях знаковое. И самое главное – посмотрите, какой здесь закат!

Невероятно разросшийся, неправдоподобно красный диск заходящего солнца неспешно погружался в ложбинку между двумя островами, мягко прокладывая себе путь к поверхности моря градиентом мадженты.

– Именно такие моменты хороши для медитации на эстетические основы восприятия – продолжил Артур.

– Собственно, мы бы и хотели понять, как именно медитировать, – откликнулся Геннадий, – Инструкция «просто сидите и наблюдайте за дыханием», которой обычно потчуют на ретритах для двухнедельных туристов, как-то совсем не воодушевляет.

– Я бы даже сказала – формирует отвращение к медитации на всю оставшуюся жизнь, – подхватила Катя, – Заниматься непонятно чем непонятно как, блуждая в догадках по поводу того, является ли та фигня, которую ты делаешь, медитацией, или нет – это как-то не для меня.

– Медитаций много видов, – ответил Артур, – Очевидно, каким-то из них – является.

– Вот и хотелось бы понять, каким. Так, чтобы человеческим языком все было объяснено.

– А вы и правда хотите в этом разобраться?

Гена с Катей быстро переглянулись:

– Однозначно.

– Тогда придется слегка поднапрячься для того, чтобы ухватить достаточно обширную теоретическую часть. Но без нее никак. А пока слушаете, можно будет параллельно закат созерцать. Тоже своего рода медитация. Однако материала много – до захода солнца не уложимся. Видимо, придется какое-то время в темноте сидеть. Готовы?

Сидящие на подстилке кивнули.

– Проще всего, наверное, будет начать с классической гуссерлевской феноменологии. Это не какой-нибудь забубённый постмодерн типа Делеза или Бодрийяра, а вполне респектабельное направление позднего философского модерна. Хорошо оно в первую очередь именно тем, что в основах своих не содержит практически никаких спорных, дискуссионных или неоднозначно трактуемых положений, чем часто грешит последующая традиция в лице, скажем, Хайдеггера. А дополнять это торжество феноменологических умопостроений мы будем Кастанедой. Вот так неожиданно, да.

Так вот. Гуссерль полагал, что для воспринимающего сознания в качестве объекта существует ноэма, то есть созданное в рамках самого сознания представление, а не объект внешнего мира, который этой ноэмой предположительно репрезентируется. Сам же объект остается трансцендентной сознанию кантовской «вещью в себе».

Например, когда мы думаем, что видим слона, в действительности мы воспринимаем образ слона, т.е. «наблюдаемый слон» является частью нашего сознания. Что такое слон в реальности, за пределами нашего восприятия, мы, если быть совсем честными, просто не знаем.

Итак, все, что происходит с нами в жизни, происходит в нашем сознании. Но тогда надо быть последовательными и сделать вывод о том, что нет четкой гарантии того, что вообще существует некий материальный мир за пределами нашего сознания. Кстати, сегодня, благодаря массовой популяризации голливудским кинематографом, представленным, скажем, «Матрицей» или «Inception», эта солипсическая идея, как правило, не кажется чем-то новым или шокирующим.

Однако достаточно новым обычно кажется следующий шаг феноменологического вывода: сама сфера психического, сфера сознания, при таком подходе должна быть разделена на две части: воспринимающее и воспринимаемое. Часть, которая осуществляет восприятие и осознание, – и все остальное, перерабатываемое ею. Или, по крайней мере, потенциально перерабатываемое.

Это почти точно соответствует кастанедовскому разделению на тональ и нагваль. Тональ – это, условно говоря, интерпретирующая часть сознания. Нагваль – то, во что она погружена и то, что подвергается обработке. Обратите внимание – и то, и другое находится в онтологическом пласте психического, а не физически-материального.

Только вот, подчеркивая значимость этого «почти» в различии между исходной феноменологией и последующими вариациями, Гуссерль не делает еще одного шага, полагая, что процедура феноменологической редукции, выносящей «внешний мир» за скобки, абсолютна, и невозможно выстроить мостик между сознанием и тем, что его окружает. Кастанеда же этот шаг делает.

Если признать существование нагваля, являющегося внешней по отношению к тоналю частью психики, то вся конструкция рассуждений старой-доброй феноменологии радикально смещается. В сторону чего? Правильно, в сторону буддизма. Тоже слегка неожиданно, не правда ли? Однако именно абхидхарма, или буддийская психология, лучше и глубже других осмыслила это соотношение. Помимо прочего, она еще и сделала это раньше. Единственная причина, по которой вообще приходится прибегать к разработкам людей, живших в двадцатом веке, – это их относительная простота и понятность именно для нас, выросших на замшелом склоне европейской культуры и впитавших соответствующее мировоззрение.  Как показала практика, для объяснения проще сделать такой вот винегрет из концепций, не ограничиваясь только буддийскими терминами.

То, что проникает «снаружи» в сознание и приводит к появлению в нем ноэм, но существует в пределах психики – а не просто является частью окружающей физической реальности, – то есть приходит из нагваля, можно по буддийской традиции назвать дхаммами. То, что обрабатывает дхаммы внутри тоналя, можно назвать системой дистинкций. Эта система и осуществляет глоссировку мира, в результате которой появляется жизненный мир, состоящий из ноэм. Жизненный мир, который для нас является просто миром. Ибо мы в нем живем – и никакого другого мира не знаем.

Теперь можно подробно рассмотреть в этой причудливой оптике гуссерлевский ноэзис – процесс конституирования ноэм из дхамм, проходящих через интерпретацию системы дистинкций тоналя.

Дхаммы – это не просто первичное, необработанное, сырое чувственное восприятие. Дхаммы – это не фотоны света, попадающие на сетчатку, и не звуковые волны, атакующие барабанную перепонку. Дхаммы – это магистральные онтологические каналы восприятия, qualia, образующие для нас мир в качественном смысле. В отличие от загадочного «реального мира» вне нас, дхаммы вполне конкретны для сознания и всегда сохраняются в нем в качестве фона, привкуса и материала, из которого создаются мысли и восприятия, даже в самом аналитически-расчлененном тональном ноэзисе – как у нас сейчас. Например, ваше восприятие постепенно желтеющего солнца, садящегося за горизонт, – это дхамма. Восприятие эмоции интереса – тоже дхамма, но другая, качественно отличающаяся от желтого цвета. И так далее.  Можно сказать, что весь жизненный мир создается переплетением дхамм.

Идем дальше. Если дхаммы приходят из нагваля, то что же изначально населяет тональ? Что определяет его и составляет основное содержание? Ответ тоже будет слегка неожиданным и несколько выпадающим из ряда буддийских терминов – дистинкции. Что такое дистинкции? Это система базовых различений, с помощью которой тональ формирует свое описание мира. Дистинкции – основа внутреннего языка тоналя, который представляет собой систему глоссировок, позволяющую полноценно эмулировать мир в пределах отдельно взятого сознания.

Дистинкции, будучи основой внутреннего языка, делают жизненный мир в некоторой минимальной (но исключительно важной) степени подконтрольным нашей произвольности, и – таким образом – управляемым. Именно с помощью внутреннего языка мы можем определиться с тем, что делать дальше, по желанию вернуться к сохраненному в памяти событию – и даже худо-бедно описать его другому, переведя во «внешний язык».

Без внутреннего языка и системы дистинкций не было бы самого измерения произвольности действий и мыслей, свойственного человеку. Осталось бы только автоматическое реагирование, перемежаемое, в лучшем случае, случайными вкраплениями механических ошибок.

Набор дистинкций, по всей видимости, у всех людей разный. Дистинкции создают целостную аксиоматическую систему описания мира, определяющую индивидуальность человека.

Кстати, естественные языки (русский, английский, санскрит и т.д.) также имеют в своей основе набор дистинкций. Это частично объясняет простоту овладения одними языками для некоторых и сложность – другими.

Дистинкции – это то, что гораздо глубже слов, поэтому их совсем непросто передать. Можно эмулировать в рамках своего набора дистинкций чужой набор – это не будет видением мира так, как это свойственно другому, а будет именно эмуляцией, позволяющей предсказывать отношение и поступки человека, при этом не зная, с помощью каких именно дхамм он воспринимает мир.

– А свои дистинкции в принципе можно поменять? – спросил Гена.

– Интересный вопрос. Если есть задача перейти к принципиально другому набору дистинкций, по всей видимости, для этого придется выстроить мета-программный профиль, который будет надстройкой как над «родным» набором, так и над «новым». Чем может быть этот мета-программный профиль?

Бросив короткий взгляд на задумчиво созерцающую останки солнца парочку, Артур ответил сам себе:

– Внутренним мета-языком. Чем-то, что позволяет запоминать, оперировать и даже частично менять дистинкции. При этом мета-язык не может опираться на изначальные дистинкции, если уж ему предстоит их изменять.

Медитация – и есть попытка выстроить элементы этого мета-языка, основанная на наблюдении за содержанием сознания. Поэтому характер медитации будет существенно различным в зависимости от того, на что конкретно она направлена.

А что вообще есть внутри сознания? Если сознание обращается само на себя, какие формы или модусы оно обнаруживает? Их не так уж и много: концепт, перцепт и функтив.

Функтив – это совокупность дистинкций, структура внутреннего языка. Перцепт – восприятие, плод обработки и интерпретации поступающих из нагваля дхамм. Концепт – то, что образует собой сам жизненный мир. Его границы. Его материю, ткань. Его живое, конкретное содержание и наполнение.

Проще всего, наверное, объяснить, как работать с функтивом. Просто потому, что он, оперируя с достаточно четко расчлененными единицами, находится ближе всего к «внешнему языку». А значит – проще всего передается с его помощью.

Что именно есть в функтиве? Во-первых, стоит отметить, что функтив, как ему, собственно, и положено, постоянно функционирует. Во-вторых, функционирует во времени. Он ответственен за структуру распределения внимания в каждый конкретный момент. То, на что именно ваше внимание обращено в данную секунду, зависит от функтивных структур тоналя.

В отличие от этого, например, концепт имеет дело с безвременным, или условно «вечным», измерением, в котором для тоналя существуют все возможные формы представления. И именно функтив задает принципы, по которым осуществляется реальный выбор из всех этих форм одной в данный момент времени.

Кроме того, функтив несет в себе схему всех возможных «произвольных» ходов мысли – то есть потенциальные измерения, изначально концептуальные, в которых мысль может развернуться в каждый конкретный момент. Само их существование, «видимость» для сознания определяется концептом, а вот программа, по которой можно прямо сейчас что-то в доступных измерениях сделать – это уже функтив.

Функтив обуславливает также схематику перехода от мысли к мысли, благодаря которой цепочка рассуждений каждого конкретного человека образуют «характерный почерк».

В целом, функтив задает особенности реализации программы, обрабатывающей концептуальный и перцептуальный пласты. С временной точки зрения человек, рассмотренный в аспекте его сознания, – это функтив. Функтив содержит в себе навыки, операциональные установки, склонности и привычки. По которым мы все и живем из секунды в секунду.

Большая часть медитаций направлена именно на подробное усмотрение и анализ своих функтивных программ. Например, медитации на причины и источники появления эмоций. Или медитация по отслеживанию лакун в своем паттерне осознавания. С тем, что затем, разумеется, была возможность их заполнить.

Перцептивная медитация – это, например, внимательное наблюдение за процессами, происходящими в теле, или пресловутое многолетнее дзенское наблюдение, в ходе которого монахи пытаются увидеть только вазу, саму вазу – без дополнительных интерпретаций и ложных приписываний. В нашей терминологии это можно назвать стремлением всесторонне осознать само перцептивное конструирование вазы. И пройти дальше него.

Наконец, концептуальная медитация включает медитацию на Я, медитацию любящей доброты и все прочие виды, работающие с базовой интерпретацией мира.

– И что, все медитации можно однозначно отнести к одной из этих трех категорий?

– Бывают, конечно, еще и смешанные. Например, любые медитации, затрагивающие акт творчества. Творчество – целостный опыт именно потому, что захватывает, вовлекает, изменяет сразу все три модуса сознания. Для полноценного творчества абсолютно необходимы новации в перцептивной аксиоматике – для того, чтобы была возможность воспринять что-то новое, не тематизированное еще тоналем. Приток «свежих» дхамм выполняет в этом случае роль первоначального топлива для запуска реакции. Кроме того, требуется новая концептуальная модель, новый принцип видения мира, который задаст общую рамку и направление для изменения интерпретации в соответствии с этим новым видением. И конечно же функтивная часть в процессе создания шедевра должна работать иначе, не так, как обычно, нащупывая и выпрыгивая в новое для себя измерение – для того, чтобы адекватно обработать, инкорпорировать в тональ все многовекторное пространство открывшейся новизны. Процесс создания своего же собственного шедевра и задает сознанию автора планку, необходимую для его создания. Планку, которая берется тоналем всегда на пределе возможностей – метафорически говоря, стоя на цыпочках, с максимально вытянутой в направлении дальнейшего развития шеей. Именно это и обеспечивает приращение тоналя, которое интуитивно притягивает заранее, кажется притягательным, заманчивым, но труднодостижимым.

– А как уловить эту исходную интуицию творчества? Можно ли вообще это сделать или, как утверждают, она всегда и принципиально неуловима? – спросила Катя.

– С интуицией дело обстоит так же, как и с остальными функтивами сознания, – ответил Артур, – ее необходимо пристально рассмотреть и точно определить, что она означает и как реализована конкретно у тебя.

Если разбирать это в первом приближении: совсем расплывчато и неточно, можно сказать, что интуиция – это остаточное явление первичного восприятия дхамм, когда через напластование складок тоналя снаружи, из нагваля, с искажениями пробивается что-то.

Даже в рамках современной западной психологии существует большое количество экспериментов с интуицией, которые показывают, что в действительности этим термином описывается достаточно широкий и разнородный пласт психических явлений.

Например, интуиция может быть сенсорной – по нашей терминологии перцептивной – когда психика реагирует на подпороговые, не фиксируемые функтивным модусом тоналя, раздражители. На что-то слишком мелкое или быстротечное для того, чтобы быть полноценно ухваченным и осмысленным.

Или же она может быть практической – когда просто осуществляется следование удачным автоматизмам предсказания или поведения без размышлений, просто на основании ощущения того, что «так правильно».

Конечно же, иногда имеется в виду творческая интуиция, которая, например, помогает отслеживать соответствие средства выражения ощущению смысла.

Безусловно, интуиция стоит того, чтобы ее развивать. Делается это пресловутым очищением сознания, то есть устранением мешающих складок тоналя и детализацией, проверкой, уточнением того, как следует интерпретировать приходящие с ней ощущения.

Кстати, именно этот процесс довольно неожиданно дает то, что обычно бездумно называют энергией.

– Что? Энергией? А это здесь каким боком? – спросил Гена, выходя из полутрансового состояния.

– При устранении каждой психической складки появляется ощущение роста и стабилизации осознания, расширения оперативных возможностей – то, что и называют обычно энергией. Во всяком случае я использую этот термин именно в таком смысле.

– А что такое эта складка, о которой ты постоянно говоришь? – поинтересовалась Катя.

– Складка – это пережим, перегиб, вывих сознания, устойчиво закрепившийся в структуре тоналя узел дисфункциональности. Складка всегда начинается с психологической травмы, вызванной неспособностью корректно воспринять, обработать и концептуализировать некоторое событие, вторгающееся из нагваля. И затем, к сожалению, закрепляется тоналем как дополнительный узел, который инкорпорируется в сам процесс обработки всех дальнейших событий. Складка – это собирательное обозначение для всех видов негативных автоматизмов, мешающих нам радостно и счастливо жить.

Настоящая успешность медитации определяется тем, помогла ли она добраться осознанию до неизвестной ему раньше складки. С тем, чтобы распрямить ее и вернуть открывающиеся при этом возможности.

– Ну что, от теории к практике? Давайте начнем нашу медитацию? Итак, принимаем удобную позу, в которой сможем провести час, и …

С моря доносился легкий вечерний ветерок, который слегка волосы сидящих на вершине людей.

Солнце уже зашло все вокруг погрузилось во тьму. Только на горизонте горело несколько огоньков, обозначающих проплывающие мимо суда.

Воцарившуюся на долгое время тишину нарушало только негромкое пение цикад и укоризненное цокание геккона на дереве.

А. С. Безмолитвенный © 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить