klein

После возвращения на Пхукет выяснилось, что за молчание о маленьком симиланском инциденте новоявленный работодатель готов выплатить некоторую компенсацию. Артур не возражал – тем более что других денежных занятий в ближайшей перспективе не вырисовывалось. В результате экскурсии надолго исчезли с его феноменологического горизонта: полученных денег вполне хватало, чтобы спокойно прожить несколько месяцев. Посчитав это подарком судьбы, Артур решил воспользоваться освободившимся временем и поискать продвинутое «психоделическое сообщество», которое помогло бы нащупать дальнейшие шаги в практике. Буддийская традиция тхеравады, повсеместно распространенная в Таиланде, была интригующей, но труднопостижимой из-за почти непреодолимого языкового барьера. Когда-то на Пхукете проходил англоязычный ретрит Алана Уоллеса, но, к сожалению, это осталось в прошлом. Реклама остальных медитативных мероприятий для иностранцев, которые удалось найти в интернете, оставляла впечатление классического "шизо-лохо-инфо-бизнеса". После нескольких дней безуспешных поисков, когда впереди уже отчетливо замаячила перспектива и дальше продолжать вечернее чтение "Абхидхаммы" с комментариями как наиболее доступного способа постижения структуры ума, Артур буквально наткнулся при выходе из своего бунгало на объявление о занятиях йогой, висящее на банановой пальме, под которой он обычно возлежал вечерком в гамаке. Распечатанная на обычном струйном принтере картинка демонстрировала иссушенного и почему-то безголового абстрактного мужика, в медитативной позе отрывающегося от земли и воспаряющего к сияющему символу Ом, как будто силясь компенсировать слиянием с ним отсутствующую часть тела. Мысль о том, что обычная "йога", ставшая своеобразным ширпотребным отстойником нью-эйджа, может оказаться источником откровений, конечно, не выглядела особенно правдоподобной, но... было что-то такое – лапидарно-притягательное – в этом изображении. В любом случае, интуиция подсказывала, что при отсутствии адекватных альтернатив попробовать стоило.

Самым необычным и интригующим во всем этом было то, что проходило обучение, как уверяло объявление, даже не на Пхукете, а на Пангане, т.е. по другую сторону Малаккского перешейка. Каким образом попала на местную пальму листовка, было совершенно непонятно. Артур, давно мечтавший сменить дислокацию и покататься по Таиланду, решил ехать.

Однако по дороге его ожидало еще одно приключение: как раз на полпути между Пхукетом и островами Сиамского залива располагалось легендарное озеро Чео Лан с плавучими домиками, куда он уже несколько месяцев хотел заглянуть. Таким шансом преступно было не воспользоваться...

Плавучая деревенька встретила Артура традиционным для тропиков ранним закатом и удивительно полной луной над горными вершинами. После на редкость приятной ночи, проведенной под убаюкивающе-размеренное покачивание кровати, с утра он направился к хозяину этого местечка с тем, чтобы взять инвентарь и покаякать несколько часов в своё удовольствие в живописных проливах между вертикальными островами.

Уже оттолкнувшись веслом от мостков причала, Артур обратил внимание на пожилую тайку, которая, вытащив откуда-то из подсобки ведро со шваброй, собралась мыть и без того мокрые доски. Однако, резко повернувшись на неожиданный оклик сзади, опрокинула его.

И вот, глядя на мутноватую дорожку, вытекающую из-под опрокинутого ведра в зеленоватые воды озера, Артур неожиданно вспомнил, почему ему всегда было не по себе, когда мать убиралась дома. Затевала уборку она всегда с утра в субботу, подчиняясь властному императиву, доставшемуся ей от её матери. Неприятные запахи чистящих реагентов, надолго воцарявшиеся после этого в помещении, постоянно исходящее от матери раздражение и угрюмая, глухая злоба, вызванное тем, что она не должна, но делает – а этого никто не ценит; чувство вины, которое мать из-за этого стремилась бессознательно и отчасти всегда безуспешно ему навязать – все это сплеталось в тугой, плотно сбитый эмоциональный клубок из мокрых щетинок веника и мелких волосков, прилипших к подсыхающему линолеуму, постоянного фонового опасения подскользнуться и нагрязнить, щедро сдобренного брезгливостью. Именно этот слипшийся в клубок экзистенциал с течением времени мало-помалу и стал ассоциироваться у него с обыденной реальностью – неотвратимой и отвратительной.

Однако, глядя вдаль, на мягкие облачка, неспешно плывущие по небу, и солнце, отражающееся в спокойной глади озера, Артур не мог не признать, что в настоящий момент реальность совсем не кажется ему такой уж невыносимой и обыденной. Скорее, напротив – аспект гадливости и отторжения в последние годы, проведенные за рубежом, проявлялся все реже, постепенно уступая место расслабленной благостности и спокойному, взвешенному отношению ко всему происходящему. Отчасти это, конечно, было обусловлено длительной внутренней работой по сознательному исправлению доставшихся способов восприятия, а отчасти – редкими, но яркими моментами проблесков, задававших ориентиры для этой работы. Один из таких моментов воскрес в памяти при взгляде на показавшиеся впереди вертикальные острова:

Детский сад. Старшая группа. Свежий летний вечер. Постепенно сгущаются сумерки, а он все еще остается на территории "площадки для выгула", в то время как почти всех остальных детей уже разобрали родители. Идет дождь – поэтому они с воспитательницей и собратом по несчастью Алешей прячутся под типовым для советских садиков большим, открытым с двух сторон навесом с длинной скамьей вдоль стены. Бегающие в щелях деревянной скамьи сороконожки вызывают отвращение. Однако если устают ноги и хочется посидеть, то приходится рисковать и хотя бы ненадолго с опаской усаживаться на неровную дощатую поверхность. Воспитательница, заняв место в самом углу, подальше от брызг дождя, посматривает на часы, читает какую-то книгу и никак не реагирует на детей. Похоже, сороконожки нисколько её не беспокоят. Родителей всё нет. Но вот дождь прекращается, и неожиданно на небе появляется радуга, чуть в стороне от багряного закатного солнца. Они с Алешей выбегают из-под навеса – и оказываются возле рабицы, ограждающей периметр их участка для выгула. Сквозь неё проступают ярко-зеленые стручки гороха – почему-то абсолютно сухие, несмотря на капли, покрывающие все вокруг. Алеша, радостно хохоча, отрывает один стручок за другим, пытаясь сделать из них дуделки. А Артур, замерев, неотрывно смотрит на удивительно ровные и твердые ряды горошин в приоткрытых стручках, вестниками какой-то высшей упорядоченности оформившиеся внутри аморфной и эластичной зеленой оболочки. Что-то очень важное происходит внутри него в этот момент. Что-то, что он будет способен сформулировать и описать лишь значительно позже. Понимание принципа, по которому из текучего месива внутренних состояний может возникнуть нечто и устойчивое и структурированное.

Получается, – думал Артур, размеренно работая веслом, – что моя сегодняшняя способность к направленному интроцептивному размышлению основывается на внутреннем открытии, которое я тогда сделал. И так называемые "произвольные" мысли по поводу самонаблюдения возможны только благодаря постоянно осуществляемой и ставшей уже автоматической, почти незаметной, операции свития вечно текущих эмоциональных состояний в тугой стручок экзистенциал рефлексии. Значит, для развития и усовершенствования этой способности необходимо разобраться в тонкостях этого процесса – понять, из чего конкретно он состоит и как именно протекает.

Продолжая раскручивать нить размышления дальше, Артур вдруг с какой-то парадоксальной, вопиющей отчетливостью пришел к ошеломляющему своей лучезарной простотой откровению: «Брезгливость – вот базовый для эволюции моего сознания экзистенциал. Брезгливость, а не страх или гнев. Если верить современной нейробиологии, выводящей каждый следующий сегмент "трехчастного мозга"  из переразвитой части предыдущего, и искать в недрах лимбической системы то эмоциональное состояние, из которой выросло всё сложное и дифференцированное здание сознания, реализованного на неокортексе, – этим состоянием, вполне вероятно, будет именно брезгливость.

Из-за того, что брезгливость относительно нейтральна, в отличие от сильного страха или гнева, можно пропускать через ее фильтр всё в мире: начиная от разлагающейся тушки животного, сбитого на обочине дороги, и заканчивая льющимся из репродукторов "творчеством" Филиппа Киркорова. Причем, брезгливость эта может иметь невероятные степени утонченности, соответствующие реальному уровню сложности жизни. Не знаю, возможны ли другие базовые эмоции для первичной сборки – например, страх или радость, – но в моем случае реализовался именно этот, условно-эстетический, сценарий. И по всей видимости, не только в моем...

Ведь то, что я называю на своем внутреннем языке "брезгливостью", далеко выходит за пределы чисто физиологической или эмоциональной сферы, и прорастает в ментальную, давая начало эстетике. Она формирует коридор пристрастий, определяющий, какими видами можно любоваться весь день, а какие не достойны и поверхностного взгляда, какие запахи приятно вдыхать, а какие – вообще не стоит, какие звуки можно завороженно слушать часами, а какие вызывают отторжение с первой секунды. Внутри этого коридора приятия брезгливость воспринимается как что-то наподобие эмоционально-вестибулярного ощущения приближения к стенкам. Вываливаясь за его пределы, я ощущаю отвращение. Примерно так же воспринимается удержание равновесия и отклонение от него. Если я плыву на каяке по бурной воде, и меня качает – как сейчас, – то до отклонения определенного уровня это воспринимается просто как довольно нейтральное в эмоциональном плане нарушение равновесия. А после "вываливания" за пределы коридора "условной вертикальности" – уже как неиллюзорная тошнота, приводящая в самых запущенных случаях к опорожнению желудка. Этот принцип, самозамыкаясь и воспроизводясь на следующем уровне, может быть применен к эмоциональным переживаниям, а затем – и к мыслям, приводя к особому инструменту "ментальной вестибуляции", позволяющей удерживаться в коридоре "ментальной брезгливости".

Лежащий в основе этого восходящего тренда принцип развития через самоочищение, недопущения эмоциональной и ментальной грязи, заболоченности, прекрасно известен всем традиционным культурам: индийские брахманы, китайские мандарины и даже европейские интеллектуалы до наступления фазы интенсивного модерна были буквально помешаны на чистоте – причем, никогда не только "внешней". Такое выражение как "неряшливое мышление" в противовес "чистому" свидетельствует именно об этом. 

Артур подумал о том, что в таком аспекте даже "Критика чистого разума" Канта имеет вполне ощутимые физиологические коннотации.

Брезгливость, определяя и развивая ментальную сферу, фильтрует не содержание мысли, а сам способ, посредством которого она воспринимается сознанием. А мыслить выбранным – эстетичным и "чистым" с моей точки зрения, а значит, отвечающим критериям ментальной брезгливости – способом можно о чем угодно. Вероятно, поэтому, – отметил мимоходом Артур, – каждый человек достаточно точно определен дистинктивностью и "чистотой" своего мышления...

Если смотреть на дело таким образом, ничего, кроме ледокола брезгливости, окаймляемого отвалами эмоциональных и ментальных нечистот, для наблюдаемого в реальности развития сознания и не требуется. Действительно, если попробовать всерьез представить, какие именно ресурсы нужны психике для того, чтобы точно в каждый момент жизни определить, к чему испытывать брезгливость, а к чему – нет, то окажется, что одна только эта задача вынуждает строить всё сложное и детализированное здание картины мира, над которой ежесекундно заботливо корпеет сознание, формируя самые прихотливые извивы убеждений и изящные завитки ценностей, возникающих, чтобы уверенно ответить себе на вопрос: эстетично это или нет – отвечает ли критериям притязательного, утонченного до уровня человеческой сознательности вкуса?

В этом случае прочная несущая основа дальнейшего развития сознания заключается в понимании принципа "генетической преемственности" и повторения на новом уровне, с помощью которого реализовано то, что можно назвать ментальной сферой. Однако какая именно инстанция задает критерии этой магистральной линии, формирующей сознание? Бессознательное? Другой человек? ...

Мерно подгребая веслом то справа, то слева, Артур с удовольствием обратил внимание на то, насколько приблизились контуры маячащих впереди вертикальных островов в процессе этого размышления. Которое после небольшой паузы благополучно продолжилось:

Вероятно, этой инстанцией может быть сам нативный экзистенциал: подобно тому, как горошина, вызревшая в стручке, определяет строение будущего побега, который из него вырастет и породит следующее поколение горошин, экзистенциал обуславливает вырастающую на его фундаменте картину мира. И многое, невообразимо многое в жизни зависит от того, сумел ли человек однажды взять под контроль критерии этого роста: метафорически говоря, это и есть условие раскрытия его экзистенциального стручка.

Однако, если оглянуться вокруг, придется признать, что в большинстве случаев этого не происходит, статистически люди очевидным образом не реализуют свои жизненные проекты, утрачивая нативный экзистенциал. Из этого можно сделать вывод: критерии формирования "Я+" – образа себя в будущем – находятся не под их контролем. Человек не является полноправным хозяином самого себя. Что же мешает этому?

Тучки набежали на солнце, сделав жаркий день чуть более прохладным. Постепенно стал ощущаться отклик мышц на размеренную, сбалансированную работу веслом. Артур оглянулся плавучая деревенька уже была едва различима – и продолжил цепочку мыслей:

По всей видимости, источник помехи надо искать на самых ранних этапах формирования психики. Которое никогда не осуществляется в социальном вакууме. Наоборот, только наличие других людей и делает возможным его появление, то есть всегда есть множество сложных и запутанных факторов, привнесенных окружающими. А кто, собственно, окружает? В первую очередь, конечно же, мать.

Задача матери – в первую очередь, обеспечить выживание ребенку. То есть не только организовать физиологическую инфраструктуру: еду, тепло и т.д., но и «инсталлировать» такое мировоззрение, которое убережет его от возможных проблем в будущем. В качестве одного из своих полюсов внедряемый матерью экзистенциал, безусловно, будет включать страх. Страх, который поможет ребенку отшатнуться от края крыши и не полезть с кулаками к полицейскому на улице. Но это еще не всё. Вторым полюсом «охранительной» картины мира безусловно будет брезгливость. Брезгливость, не позволяющая, подобно собаке, играть со своими экскрементами или попробовать на вкус свежий трупик мышки во дворе. Как минимум. Как максимум – не мочиться прилюдно и не вызывать у окружающих отторжения своим внешним видом, поступками, запахом и эмоциональным состоянием. И вот эта вторая область «социальной брезгливости», возникновение которой нужно заранее предугадать у других людей как отклик на свои действия, – и вынуждает картину мира расти и усложняться. Заставляет "протосознание" ребенка невероятно утончаться и при этом расширяться, последовательно вбирая в себя описание целого мира.

Получается, что мать поначалу в некотором смысле почти вынужденно контролирует ребенка, выступая в роли вершителя критериев правильности картины мира. Произвольным и не всегда понятным ребенку образом задавая, что приемлемо, а что – нет. И одна часть людей в ходе рефлексивной работы впоследствии проясняет критерии этой "приемлемости", а другая – нет, просто принимая ее как данность.

Артур продолжал грести, направляя свой каяк слегка влево, взгляд его рассеянно блуждал по фантасмагорическим контурам приближающихся вертикальных островов, а мысль перестраивалась, совершая обходной маневр.

Если подойти к тому же с другой стороны, становится в еще большей степени ясно, почему так нелегко сохранить необходимый для самонаблюдения уровень глубины и детализации интроцепции. Ведь если посмотреть на жизнь обычного человека с перспективы более детализированного уровня сознания, пытаясь поставить себя на его место и по-настоящему представить, как он воспринимает мир... первое, что возникает внутри – это брезгливость.

Но не представлять себе этого хотя бы на каком-то уровне – и продолжать жить в обществе, нормально общаясь с людьми, – невозможно. Именно по причине необходимости поддержания обязательных нормативов "социальной брезгливости". Вот и возникает постоянная «дилемма толерантности»: как не утратить нативный экзистенциал, удерживая и сохраняя те тонкие измерения восприятия, которые никак не поддерживаются окружением, а подчас даже агрессивно под его воздействием схлопываются? Какие невероятные настройки критериев брезгливости – эмоциональной, ментальной и даже физиологической – помогут пройти по лезвию этой бритвы, удерживая равновесие между социальной адекватностью и возможностью для внутреннего развития?

Артур с усмешкой подумал, что если перефразировать Ницше, окажется, что человек – это узкий канат брезгливости, протянутый между обезьяньим стадом и сверхчеловеком. На внутреннем экране всплыла визуальная метафора того, как это возможно в современных реалиях: странный аналог "Джентльменов Удачи", в котором доктор филологических наук попадает на зону, постепенно осваивая тонкое искусство поддержания конвенционального дискурса с окружением посредством таких понятий, как «мусорок», «зашквар» и «параша».

Примерно в таком же положении оказываются люди, имеющие эстетически утонченные критерии сборки картины мира, предполагаемые их нативным экзистенциалом: либо они формируют микросообщество, которое позволяет поддерживать необходимый для рефлексивной жизни дискурсивный уровень, либо вырабатывают сложные внутренние механизмы построения своего индивидуального языка для «существования в одиночку». Либо... их «нативные измерения восприятия» просто схлопываются, и они без следа растворяются в общей массе.

Впрочем, – подумалось Артуру, – есть еще одна крайне неприятная возможность. Безумие. Вполне вероятно, что некоторые сумасшедшие пытаются во что бы то ни стало удержать эти «схлопнутые» измерения смысла, даже ценой потери нити конвенционального дискурса – такую высокую субъективную ценность они для них имеют. В результате на какое-то мгновение до схлопывания их сознание прорывается в желанные измерения и испытывает экзальтацию легкости и полета – а потом, после так или иначе выраженного столкновения с социальной реальностью и поражения, его сплющивает, размазывает, перекручивает. Просто потому что не удается выстроить надежный каркас целостного и согласованного "индивидуального языка", препятствующий этому. Так, что часть сознания остается придавленной в таком сжатом "недоизмерении", подобно прищемленной и раздробленной конечности, попавшей под промышленный пресс. Возможно, это и является одной из причин сумасшествия.

От детального представления подобной картины Артура слегка передернуло, несмотря на жаркий день и потоки мягкого солнечного света, изливающегося на одинокий каяк с прояснившегося неба. Очевидно, глубинного обдумывания феноменологии сумасшествия его личные критерии брезгливости пока не выдерживали.

cheo lanИтак, требуется создать себе настолько тонкую и главное – гибко и динамично меняющуюся – систему экзистенциальных настроек, которая позволила бы пройти между Сциллой всеобщего отупения и Харибдой сумасшествия. Ежесекундно удерживая постоянно смещающуюся точку равновесия. Только такая ментальная эквилибристика, открывающая путь к постоянной осознанности, позволит поддерживать нуминозные измерения восприятия несхлопнутыми, задавая динамику рекурсивного развития.

И в чем же основная проблема поддержания этого баланса? Одна из причин, конечно, заключается в тонкости нити, на которой всё держится в настоящий момент. То есть, в глубине, "ёмкости" осознавания. Примеры этого встречаются каждый день. Когда кто-то окликает меня во время сложного действия и говорит «осторожно!», велика вероятность, что именно из-за этой реплики я и совершу ошибку. Почему так? Потому что в противном – идеальном – случае надо было бы продолжить делать то, что я делаю, услышать то, что говорят, понять смысл предупреждения, скорректировать свою стратегию – и всё это параллельно. В режиме онлайн. Но параллельный процессинг такого уровня совсем не просто развить. Именно из-за ограничения ширины «горлышка» осознавания момента актуально настоящего. Это "узкое место" сознания и является основной проблемой.

Однако проблема еще глубже: ведь сложные мысли всегда предполагают несколько параллельно присутствующих измерений глубины, которые в принципе нельзя схватить, воспринимая их последовательно, разворачивая в одномерную линию, свойственную проговариванию – ведь речь это линейный процесс.

Затронутая мысль была глубока. Артур ощущал, что не сможет сейчас строго и детализированно ее продумать. Поэтому в качестве компромисса она выплыла на поверхность осознания в виде метафоры:

В условной топологии психики трехмерный тоннель осознавания является чем-то наподобие "горлышка" четырехмерной бутылки Клейна, одним из ее "срезов". Этой "бутылке" постоянно приходится пропускать через себя многомерные мысли. Чем сложнее и оригинальнее мысль, тем большее количество несхлопнутых измерений восприятия она содержит.

Более того, чтобы не ломаться под натиском жизни и её властного требования действовать сейчас, в этой конкретной ситуации, мысль, порождаемая "индивидуальным языком", вынуждена быть геометрически полноценной, замкнутой структурой. Устойчивой к возможным ударам и деформациям. Ведь для того, чтобы соответствовать сложной и быстро меняющейся реальности, схватывающая её мысль должна быть столь же масштабной и многомерной. Учитывающей все структурно значимые аспекты. 

По поверхности воды мелькнула тень. Артур поднял голову и проследил взглядом полет большой птицы. Мимоходом возникла мысль, что найденная им метафора позволяет понять, почему весь цикл взаимодействия мира и сознания именуется просвещенными буддистами «то-это», а не, скажем, «субъект-объект». Просто потому что у четырехмерной бутылки Клейна нет "внутренности" и нет "наружи", она одновременно полностью обращена вовнутрь каждой своей частью и целиком «вывернута» во внешний мир – и это странное положение вещей достаточно точно характеризует ситуацию сознания.

Поскольку сознание никогда не имеет дела с реальностью как таковой, «вещью в себе», нельзя, не искажая существенных для понимания общей картины аспектов, утверждать, что оно оперирует с «внешними» объектами, до которых якобы дотягивается внимание. Можно говорить только о разнесенных полюсах «то» и «это», задающих условные координаты "внутри" и "снаружи" в метафорической Бутылке Сознания.

Такое описание также помогает понять, почему нельзя сразу перейти к недвойственному восприятию реальности – и не морочиться всеми промежуточными стадиями. Сделать так не получится примерно по тем же причинам, по которым нельзя сэкономить на стрелках часов: нужны как минимум две, никак не выйдет ограничиться двумя сторонами одной стрелки для того, чтобы отображать раздельно часы и минуты. Как в анекдоте о маркерах: «Если у вас есть один маркер, можно изрисовать им всё, кроме этого маркера. Если у вас есть два маркера, можно изрисовать ими вообще всё».

Ощущая, что расплывчатые метафорические рассуждения заводят его уже слишком далеко, Артур подумал, что это адвайтно-«бутылочное» описание сознания прекрасно дополняет концепцию Метцингера относительно туннеля Эго:

Поскольку наблюдатель всегда находится «внутри», а гипотетическая реальность – постоянно «снаружи», от первого лица она всегда выглядит не как Бутылка, а как ежесекундно меняющийся срез туннеля воспринимаемого. Этот туннель возможен только потому, что стенки его "прозрачны" для наблюдателя, частью оптики которого они являются – чтобы сознание смогло без особых проблем «видеть» сквозь структуры, поддерживающие его постоянную работу. Если же сознание переходит к рассмотрению самих этих структур в ходе рефлексии, они становятся «непрозрачными» – и, разумеется, так просто сквозь них уже не посмотришь.

Одним из ухищрений, позволяющих сделать эти стенки полупроницаемыми, но не растворить их окончательно, очевидно, и является медитация – она отрезает массу паттернов автоматического восприятия и реагирования, позволяя достичь контакта со стенками своего туннеля, интроцептивно "запеленговать" их, одновременно сохраняя проницаемость, достаточную для поддержания жизнедеятельности сознания. В отличие, например, от сна, при котором сознание перестраивается полностью и прозрачность исчезает.

За этими рассуждениями Артур успел обогнуть островок, являвшийся крайней точкой его путешествия, и начал движение обратно по живописному проливу между двумя большими, вытарчивающими из воды утесами, между которыми ухитрились расположиться еще три маленьких.

Итак, если что-то делать с размером "горлышка", узкого места сознания, станет очевидно, что корень проблемы – в количестве измерений, которые Бутылка способна сквозь себя пропускать. Ведь для составления реально действенного плана самоизменения требуется – по крайней мере в общих чертах – структурно отразить все измерения психики ее собственными средствами. Прямо по ходу работы, "в режиме онлайн". Именно для этого по большому счету и нужны "сложные", многомерные, "тонкие" мысли – и как следствие, основанные на них "сложные", многомерные и "тонкие" медитативные техники. Очевидно, всё это – ухищрения для преодоления паритета между уровнями сложности описываемой и описывающей структур. И достижения "баланса полупрозрачности", который позволяет сознанию узнать о своей структуре что-то по-настоящему ценное в ходе интроспективного самонаблюдения.

Этот баланс ощущается как "удержание на канате", состояние творчества по созданию себя, "Я+", своих ментальных структур в будущем: когда есть возможность произвольно изменять отдельные фрагменты восприятия и интерпретации мира, при этом сохраняя в относительной неизменности всё остальное. Но этот баланс и задаётся развитой, утонченной ментальной брезгливостью. Именно она формирует и удерживает коридор развития, приводящий к созданию индивидуального языка, способного на такое.

Судя по всему, достижение этого состояния именуется вхождением в "дхьяну" в "Абхидхамме" и сопровождается фоновым эмоциональным осознанием тонкой радости, значимости происходящего и желанием его удержать. К сожалению, удерживаться на этом "канате" долгое время очень сложно, поэтому через некоторое время, как правило, дхьяна теряется, и состояние ускользает.

Впереди показался причал плавучей деревеньки, до причала оставалось совсем немного. Мысль снова вернулась к своему предмету:

Итак, проблема заключается в том, как удержать достигнутое однажды – в качестве проблеска – состояние дхьяны, в котором можно было бы спокойно и уверенно заниматься самоизменением. Что в этом плане может дать "бутылочный подход" к репрезентации сознания?.. Понимание того, что для достижения дхьяны нужно будет, пускай и в общих чертах, учитывать всю топологию сознания: не только текущую позицию, но и тот путь, посредством которого она была достигнута. Если забыть эту «карту» – потеряешь ее. А как можно обеспечить такое запоминание? С помощью инсталляции рефлексивного индивидуального языка в стенки Бутылки, оптику, через которую я всё воспринимаю, – пришел к выводу Артур, поглядывая на приближающийся плавучий поселок.

Это, безусловно, надежный способ. Взгляд на мир невозможно забыть, он дан всегда, в каждом акте восприятия, в том, как я вижу это небо, эту воду, эти горы на горизонте. Проблема лишь в том, как закрепить, встроить в него такую постоянную «полупроницаемую» поддержку.

Для этого и приходится работать «против» жесткости существующего описания мира, преодолевать ограничения уже сложившейся жизненной «оптики». И поэтому так необычайно важны те редкие ситуации, когда получается менять ее, вплетая новые элементы в стекло Бутылки – в саму ткань взгляда. По сути, для этого и нужна медитация. Она позволяет начать строить сложное и устойчивое внутреннее здание: сначала из концептуальных мыслей, являющихся аналогом плана-проекта, затем из сформированных на их основе эмоциональных состояний, а затем уже окончательно закрепить, "седиментировать" эти состояния в самом взгляде на мир. Так, чтобы у нового способа восприятия уже не было возможности "расплестись". Но и это еще не всё: важно не ограничиваться отдельными достижениями, продолжая поддерживать баланс – чтобы то, что было прочным фундаментом и опорой для мыслепостроений вчера, стало проницаемым для взгляда материалом сегодня. И наоборот – чтобы то, что является проницаемым сегодня, окрепло, обретя твердость непробиваемого стекла завтра.

Именно такая постепенная работа и позволит расширить горлышко Бутылки настолько, чтобы оно перестало мешать..

На этой мысли каяк уткнулся в шины, огораживающие внешний периметр плавучего городка. Подхватив весло под мышку, Артур с веселым молодецким гиканьем выпрыгнул на доски причала и пошел, улыбаясь, к хозяину  сдавать инвентарь.

А. Безмолитвенный © 2016

 

 

You have no rights to post comments