kleinПлавучая деревенька на сваях легендарного озера Чео Лан встретила Артура традиционным для тропиков ранним закатом и удивительно полной луной над горными вершинами.

После на редкость приятной ночи, проведенной в глубоком сне под убаюкивающее мерное покачивание плавучего фундамента, он с утра направился к хозяину этого местечка с тем, чтобы взять инвентарь и покаякать несколько часов в своё удовольствие в живописных проливах между вертикальными островами.

Уже оттолкнувшись веслом от мостков причала, Артур обратил внимание на пожилую тайку, которая, вытащив откуда-то из подсобки ведро со шваброй, собралась мыть и без того мокрые доски. Однако, резко повернувшись на неожиданный оклик сзади, опрокинула его.

И вот, глядя на мутноватую дорожку, вытекающую из-под опрокинутого ведра в озеро, Артур неожиданно вспомнил, почему ему всегда было не по себе, когда мать убиралась дома. Затевала уборку она почему-то всегда с утра в субботу, не очень понимая, зачем, но подчиняясь властному императиву, доставшемуся ей от её матери. Неприятные запахи дешевых чистящих реагентов, надолго воцарявшиеся после этого в помещении, постоянно исходящее от матери раздражение и угрюмая, глухая злоба, основанная на представлении о том, что она не должна, но делает – а этого никто не ценит; чувство вины, которое мать из-за этого стремилась бессознательно и отчасти всегда безуспешно ему навязать – все это сплеталось в тугой, плотно сбитый эмоциональный клубок из мокрых щетинок веника и мелких волосков, прилипших к подсыхающему линолеуму, постоянной фоновой опасности подскользнуться и нагрязнить, щедро сдобренных брезгливостью. Именно этот клубок с течением времени мало-помалу и стал ассоциироваться у него с реальностью – неотвратимой и отвратительной.

Однако, глядя вдаль, на мягкие облачка, неспешно плывущие по небу, и солнце, отражающееся в спокойной глади озера, Артур не мог не признать, что в настоящий момент реальность совсем не кажется ему такой уж невыносимой. Скорее, напротив – аспект гадливости и отторжения в последние годы проявлялся все реже, постепенно уступая место расслабленной благостности и спокойному, взвешенному отношению ко всему происходящему. Отчасти это, конечно, было обусловлено длительной внутренней работой по систематическому исправлению способов восприятия, но сейчас его больше интересовал момент перехода, который вообще позволил к этой деятельности перейти. И он вспомнил этот момент: 5 лет. Детский сад. Старшая группа. Конец июля. Свежий летний вечер. Он остается на территории площадки для выгула в то время как почти всех остальных детей уже разобрали родители. Идет дождь – поэтому он с воспитательницей и собратом по несчастью Алешей находится под большим открытым с двух сторон навесом, типовым для советских садиков. Бегающие в щелях деревянной скамьи вдоль бетонной стены навеса сороконожки вызывают отвращение. Однако если устают ноги и хочется посидеть, то приходится рисковать и хотя бы ненадолго с опаской усаживаться на дощатую поверхность. Воспитательница, заняв место в углу, подальше от брызг дождя, посматривает на часы, читает какую-то книгу и никак не реагирует на детей. Похоже, сороконожки нисколько её не беспокоят. Их с Алешей родителей всё нет. Но вот дождь прекращается, и неожиданно для этого вечернего часа выглядывает удивительно красивое закатное солнце. Они с Алешей выбегают из-под навеса – и оказываются возле рабицы, ограждающей периметр их участка для выгула. Из-за неё выступают ярко-зеленые стручки гороха – абсолютно сухие, несмотря на капли, покрывающие все вокруг. Алеша, радостно хохоча, отрывает один стручок за другим, пытаясь сделать из них дуделку. А Артур замирает, глядя на удивительно ровные и твердые ряды горошин в приоткрытых стручках, вестниками какой-то высшей упорядоченности оформившиеся внутри аморфной и эластичной зеленой субстанции. Что-то очень важное происходит внутри него в этот момент. Что-то, что он будет способен сформулировать и описать гораздо позднее. Понимание принципа, по которому из аморфного и текучего месива внутренних состояний в сфере мыслей можно всё-таки создать нечто и устойчивое и определенное.

Получается, что его сегодняшняя способность к направленному мышлению основывается на внутреннем открытии, которое он тогда сделал. И так называемые "дискурсивные", или "тетические" мысли возможны только благодаря постоянно осуществляемой и ставшей уже автоматической, почти незаметной, операции свития вечно текущих эмоциональных состояний в тугой клубок, из недр которого и рождается семантика. Значит, для развития и усовершенствования этой способности необходимо разобраться в тонкостях этого процесса – понять, из чего конкретно он состоит, как именно протекает.

Продолжая раскручивать нить размышления дальше, Артур вдруг с какой-то парадоксальной, вопиющей отчетливостью пришел к ошеломляющему своей лучезарной простотой откровению: «Брезгливость – вот базовая для эволюции моего сознания эмоция. Брезгливость, а не страх или гнев. Если верить современной нейробиологии, выводящей один сегмент " трехчастного мозга"  из переразвитой части другого, и искать в недрах лимбической системы ту эмоцию, из которой выросло все сложное и дифференцированное здание сознания, реализованного на моем неокортексе, – этой эмоцией, вполне вероятно, будет именно брезгливость.

Из-за того, что брезгливость относительно нейтральна, в отличие от сильного страха или гнева, можно относиться с позиций брезгливости ко всему в мире: начиная от разлагающейся тушки животного, сбитого на обочине дороги, и заканчивая льющимся из репродукторов "творчеством" Филиппа Киркорова. Причем, брезгливость эта может иметь невероятные степени утонченности, соответствующие реальному уровню сложности жизни. Наверняка возможны и другие базовые эмоции для первичной семантической сборки – но в моем случае реализовался именно этот сценарий. 

То, что я называю "брезгливость" далеко выходит за пределы чисто физиологической или эмоциональной, и становится семантической, давая начало эстетике. Она формирует коридор ответа на вопрос, какие именно запахи стоит вдыхать, а какие – не стоит, какими видами имеет смысл любоваться долго, а какие не достойны и поверхностного взгляда, какие звуки можно завороженно слушать часами, а какие вызывают отторжение с первой секунды. Внутри этого коридора брезгливость воспринимается как что-то наподобие эмоционально-вестибулярного ощущения. За его пределами – как отвращение. Скорее всего, обусловлено такое распределение особенностями работы вестибулярной системы мозга. Ведь так мы и воспринимаем удержание равновесия и отклонение от него. Если я плыву на каяке по бурной воде и меня качает, как сейчас, то до определенного уровня отклонений это воспринимается просто как относительно нейтральное нарушение равновесия. А после "вываливания" за пределы условно-вертикального коридора – как неиллюзорная тошнота, приводящая в самых запущенных случаях к опорожнению желудка. Этот принцип, самозамыкаясь и утончаясь, может быть применен к эмоциональным переживаниям, а затем, продолжая самопересекаться дальше, приводит к ментальной вестибуляции, позволяющей формировать и удерживать коридор, за которым в свои права вступает ощущение брезгливости к семантическому содержанию.

Брезгливость, определяя и развивая ментальную сферу, выбирает не мысли, а сам способ, посредством которого сознанию даны ментальные объекты. А мыслить выбранным – эстетичным с моей точки зрения, а значит, отвечающим критериям моей ментальной вестибуляции, способом – можно уже о чем угодно. Вероятно, поэтому, – отметил мимоходом Артур, – каждый достаточно точно определяется стилистикой своего мышления...

Если смотреть на дело таким образом, ничего, кроме локомотива вестибулярного чувства, окаймляемого отвалами брезгливости, для наблюдаемого развития сознания и не требуется. Действительно, если попробовать всерьез рассчитать, какие именно ресурсы нужны психике для того, чтобы точно в каждый момент жизни определить, к чему испытывать брезгливость, а к чему – нет, то окажется, что одна только эта задача вынуждает строить всё сложное онтологическое здание картины мира, над которой ежесекундно заботливо корпеет сознание, формируя самые прихотливые извивы убеждений и изящные завитки ценностей, возникающих, чтобы уверенно ответить себе на вопрос: эстетично это или нет – отвечает ли критериям притязательного, утонченного до уровня человеческой сознательности вкуса?

В этом случае прочная несущая основа дальнейшего развития сознания заключается в понимании принципов самопересечения, на котором реализовано то, что можно назвать семантическим контуром. Это понимание приведет к прояснению и детализации чувства брезгливости и построенной на нем ментальной вестибуляции, расширению ареала его распространения на всё новые и новые сферы и измерения. Однако какая именно инстанция задает критерии этой брезгливости как магистральной линии, формирующей сознание? Бессознательное? Другой человек? По всей видимости, здесь всё не так однозначно...

Мерно загребая веслом то справа, то слева, Артур с удовольствием обратил внимание на то, насколько приблизились контуры маячащих впереди вертикальных островов в процессе этого размышления. Которое, сделав небольшую паузу, благополучно продолжилось:

Вероятно, этой инстанцией может быть даже само сознание. Подобно тому, как горошина, вызревшая в стручке, определяет строение будущего побега, который из него вырастет. И породит следующее поколение горошин. Таким образом принцип самозамыкания эмоциональных состояний, благодаря которому возможно появление семантически оформленных мыслей, становится генеративным – определяющим следующие состояния, а значит, и мысли. И многое, невообразимо многое в жизни зависит от того, сумел ли человек однажды взять под контроль критерии своей же брезгливости. Например, возможность направленного произвольного мышления. Или творчества, задающего себе направление для изменений. 

Однако если честно посмотреть на окружающих, придется признать, что в большинстве случаев так не происходит, статистически люди очевидным образом не могут усилием воли поменяться в желаемую сторону. Из этого можно сделать парадоксальный вывод – критерии формирования их семантики находятся не под их контролем. Что же мешает этому?

Тучки набежали на солнце, сделав жаркий день чуть более прохладным. Постепенно стал ощущаться отклик мышц на размеренную, сбалансированную работу веслом. Артур оглянулся плавучая деревенька уже была едва виднаи продолжил построение цепочки мыслей:

По всей видимости, источник помехи коренится в самых ранних этапах формирования психики ребенка. Если рассмотреть процесс становления сознания, выяснится, что он никогда не осуществляется в социальном вакууме. Наоборот, только наличие других людей и делает возможным его появление, то есть всегда есть множество сложных и запутанных факторов, привнесенных другими. А кто эти другие? В первую очередь, конечно же, мать.

Задача матери – прежде всего, обеспечить выживание ребенку. То есть не только организовать физиологическую инфраструктуру: еду, тепло и т.д., но и «инсталлировать» ребенку такое мировоззрение, которое убережет его от возможных проблем в будущем. В качестве одного из своих полюсов предлагаемая картина мира, безусловно, будет включать страх. Страх, который поможет ребенку отшатнуться от края крыши и не полезть с кулаками к полицейскому с оружием при исполнении. Но это еще не всё. Вторым полюсом «охранительной» картины мира безусловно будет брезгливость. Брезгливость, не позволяющая, подобно собаке, играть со своими экскрементами или попробовать на вкус свежий трупик мышки во дворе. Как минимум. Как максимум – не мочиться прилюдно и не вызывать у окружающих отторжения своим внешним видом, поступками, запахом и эмоциональным состоянием. И вот эта вторая область «зеркальной брезгливости» – брезгливости, возникновение которой нужно заранее предугадать у других людей как отклик на свои действия – и вынуждает расти возникший семантический контур. Заставляет протосознание невероятно утончаться и при этом безмерно расширяться, последовательно вбирая в себя описание целого мира. Мира, удвоенного в сознании. В том числе, в сознании другого.

Получается, что мать поначалу в некотором смысле почти вынужденно контролирует ребенка, выступая в роли вершителя критериев брезгливости. Произвольным и не всегда понятным ребенку образом задавая, что приемлемо, а что – нет.

Этим она поддевает под корень всю сознательную деятельность ребенка, поскольку всегда может проявиться какой-то неожиданный новый критерий брезгливости, логически не выводимый из предыдущих. И если вдруг неожиданно, посреди галлопирующей деятельности, вбросить такой новый критерий детскому сознанию, это будет иметь эффект подсечения арканом под ноги – парализует всю умственную деятельность, выбивая из-под нее фундамент. Ребенок в прямом смысле застынет, не зная, что делать. Достаточно часто матери пользуются этим, вводя критерии ad hoc – по случаю, так, как им это удобно. То есть беззастенчиво манипулируя описанием мира в своих интересах. В результате, если это происходит часто и по значимым поводам, у ребенка формируется double bind относительно какого-то региона описания мира. Противоречие, обессмысливающую всю остальную стройную картину критериев.

Конечно, против этого есть абсолютное противоядие – просто не воспринимать мать как абсолютный источник истины. Но реализовать это и означает взять контроль над брезгливостью в свои руки. Что зависит, в свою очередь, от ряда случайностей, которые могли произойти, а могли и не произойти в детстве.

Артур продолжал грести, направляя свой каяк слегка влево, взгляд его рассеянно блуждал по фантасмагорическим контурам приближающихся вертикальных островов, а мысль перестраивалась, совершая обходной маневр.

Если подходить к тому же с другой стороны, становится в большей степени ясно, почему так нелегко сохранять нужный для перманентного творчества уровень глубины и детализации повседневного взгляда на вещи. Ведь если посмотреть на жизнь обычного человека с перспективы более детализированного уровня сознания, пытаясь поставить себя на его место и по-настоящему представить, как он воспринимает мир; первое, что возникает внутри – это брезгливость.

Но не представлять себе этого хотя бы в некотором смысле, на каком-то уровне – и продолжать жить в обществе, нормально общаясь с людьми, – невозможно. Вот и возникает постоянная «дилемма толерантности»: как не потерять себя, удерживая и сохраняя те тонкие измерения восприятия, которые никак не поддерживаются окружением, а подчас даже агрессивно под его воздействием схлопываются? Какие невероятные настройки критериев брезгливости – эмоциональной, ментальной и даже физиологической – помогут пройти по лезвию этой бритвы, удерживая равновесие между социальной адекватностью и возможностью для внутреннего развития?

Артур с усмешкой подумал, что если перефразировать Ницше сегодня, окажется, что сверхчеловек – это тот, кто способен вытерпеть весь ужас брезгливости от восприятия мира таким одномерным и куцым, каким он является сознанию большинства. И одновременно работать с этим уровнем в реальности, поднимая его. Разворачивая и удерживая новые измерения смысла.

На внутреннем экране всплыла визуальная метафора: современный аналог "Джентльменов Удачи", доктор филологических наук попадает на зону, постепенно осваивая тонкое искусство поддержания конвенционального дискурса с окружением посредством терминов «мусорок», «зашквар» и «параша».

Примерно в таком же положении оказываются люди, имеющие более достаточно развитые критерии сборки картины мира. Овладевшие процессом эмоционального самозамыкания для порождения направленных мыслей. Либо они формируют микросообщество, которое худо-бедно позволяет им поддерживать дискурсивный уровень, либо вырабатывают сложные внутренние механизмы  построения индивидуального языка для «прорыва в одиночку». Либо их «личные измерения» схлопываются, и они без следа растворяются в общей массе обывателей.

Впрочем, – подумалось Артуру, – есть еще одна крайне неприятная возможность. Сумасшествие. Вполне вероятно, что сумасшедшие пытаются во что бы то ни стало удержать эти «схлопнутые» измерения смысла – такую высокую субъективную ценность они для них имеют. В результате на какое-то мгновение до схлопывания сознание прорывается в желанные измерения и испытывает экзальтацию легкости и полета – а потом, после так или иначе выраженного столкновения с конвенциональной реальностью и поражения, его сплющивает, размазывает, перекручивает. Так, что часть сознания остается скукоженной в этом сжатом недоизмерении, подобно прищемленной и раздробленной конечности, попавшей под промышленный пресс. Возможно, это и является самой частой причиной сумасшествия.

От детального представления подобной картины Артура слегка передернуло, несмотря на жаркий день и потоки мягкого солнечного света, изливающегося на одинокий каяк с прояснившегося неба. Очевидно, глубинного обдумывания ситуации сумасшествия его критерии брезгливости пока не предполагали.

cheo lanИтак, требуется создать себе настолько тонкую и главное – гибко и динамично меняющуюся – систему критериальных настроек эмоционального контура, которая позволила бы мысли пройти между Сциллой всеобщего отупения и Харибдой сумасшествия. Ежесекундно удерживая постоянно смещающуюся точку равновесия. Только такая система, открывающая путь к постоянной осознанности, позволит поддерживать нарождающиеся внутренние творческие измерения несхлопнутыми, задавая динамику рекурсивного развития.

И в чем же основная проблема поддержания этого развития? Препятствующая легко и спокойно строить четвертый контур и так далее? Одна из причин, конечно, заключается в тонкости нити, на которой всё держится в настоящий момент. То есть, выражаясь профессиональным языком, в размере чанка актуального осознания. Примеры этого встречаются каждый день. Когда кто-то окликает меня во время структурно сложного действия и говорит «осторожно!» – велика вероятность, что именно из-за этой реплики я и совершу ошибку. Почему так? Потому что в противном – идеальном – случае надо было бы продолжить делать то, что я делаю, услышать то, что говорят, понять смысл предупреждения, скорректировать свою стратегию – и всё это параллельно. В режиме онлайн. Но параллельный процессинг, предполагаемый семантическим контуром, совсем не просто развить до такой степени. Именно из-за ограничения ширины «горлышка» осознания момента актуально настоящего.

Однако проблема в случае самоизменения еще глубже, чем просто возникающая время от времени в бытовых примерах необходимость в нескольких дорожках мышления: ведь сложные мысли всегда предполагают несколько параллельно присутствующих измерений глубины, которые в принципе нельзя схватить, воспринимая их последовательно, разворачивая в одномерную плоскость. Описывая это метафорически: в пространстве мыслей трехмерное горлышко обычной бутылки превращается в горлышко бутылки Клейна. И в реальности ей постоянно приходится пропускать через себя многомерные мысли. Чем сложнее и оригинальнее мысль, тем большее количество несхлопнутых измерений она должна содержать.

Более того, чтобы не ломаться под натиском жизни и её властного требования действовать сейчас, в этой конкретной ситуации, безотлагательно, она должна быть геометрически полноценной, замкнутой структурой. Устойчивой к возможным ударам и деформациям. А любой цикл  осмысления своего поведения, достаточно результативный для того, чтобы обеспечить реальное изменение паттернов в режиме онлайн, параллельно деятельности, всегда по определению многомерен – он должен быть достаточно «глубоким» и «длинным». Ведь для того, чтобы соответствовать сложной и быстро меняющейся реальности, схватывающая её мысль должна быть весьма масштабной и развернутой. Учитывающей все структурно значимые паттерны. Пробегающей по всей последовательности, которую в некоторых школах буддизма махаяны называют циклом «то-это».

Артур проследил взглядом полет большой птицы над головой. Мимоходом возникла мысль, что найденная им метафора позволяет понять, почему этот цикл именуется просвещенными буддистами именно «то-это», а не, скажем, «субъект-объект». Просто потому что у бутылки Клейна нет внутренности и нет «наружи», она одновременно полностью обращена вовнутрь каждой своей частью и целиком «вывернута» во внешний мир – и это странное положение вещей достаточно точно характеризует ситуацию сознания.

Поскольку сознание никогда не имеет дела с некоей реальностью «снаружи», «вещью в себе», нельзя, не искажая существенных для понимания аспектов общей картины, говорить о самих «внешних» объектах, до которых якобы дотягивается внимание, отражая их. Можно говорить только о разнесенных полюсах «то» и «это», задающих условно противоположные точки всего пути пробегания мысли в Бутылке.

Такое описание также помогает понять, по каким сложным причинам нельзя сразу перейти к недвойственному восприятию реальности, даже осознавая всю конструкцию на теоретическом уровне – и не морочиться всеми этими промежуточными стадиями. Сделать это не получится по той же причине, по которой нельзя сэкономить на стрелках часов – нужны как минимум две, никак не выйдет ограничиться двумя сторонами одной стрелки для того, чтобы отображать раздельно часы и минуты. Как в анекдоте о маркерах: «Если у вас есть один маркер, можно изрисовать им всё, кроме этого маркера. Если у вас есть два маркера, можно изрисовать ими вообще всё».

Размеренно работая веслом и начиная получать от этого всё большее удовольствие, Артур подумал, что это адвайтно-«бутылочное» описание прекрасно дополняет концепцию Метцингера относительно туннеля Эго:

Поскольку наблюдатель всегда находится «внутри», а реальность – постоянно «снаружи», от первого лица она всегда выглядит не как бутылка, а как ежесекундно меняющийся срез туннеля воспринимаемого. Этот туннель возможен только потому, что стенки его прозрачны для наблюдателя, частью оптики которого они являются, – для того, чтобы сознание смогло без особых проблем «смотреть» сквозь структуры, поддерживающие его постоянную работу. Если же сознание переходит к рассмотрению самих этих структур и работе с ними, они становятся «непрозрачными» – и, разумеется, так просто сквозь них уже не посмотришь.

Одним из ухищрений, позволяющих сделать эти стенки полупроницаемыми, но не растворить их окончательно, очевидно, и является медитация – она отрезает массу паттернов автоматического восприятия и реагирования и позволяет достичь контакта со стенками своего туннеля, одновременно сохраняя их проницаемость, достаточную для поддержания жизнедеятельности сознания. В отличие, например, ото сна, при котором бутылка радикальным образом перестраивается, фигурально выражаясь – выворачивается . Или абсолютно «раскупоривается» – в зависимости от того, о какой фазе идет речь.

За этими рассуждениями Артур успел обогнуть островок, являвшийся крайней точкой его путешествия, и начал движение обратно по живописному проливу между двумя большими, вытарчивающими из воды утесами, между которыми ухитрились расположиться еще три маленьких.

Итак, если говорить о размере чанка, который мешает сознательно начать перестраивать свою структуру, и описывать эту проблему в метафорике "бутылочной теории", станет очевидно, что корень проблемы – в количестве измерений, которые Бутылка способна сквозь себя пропускать. Ведь для составления реально действенного плана самоизменения требуется – по крайней мере в общих чертах – структурно отразить всё пространственные измерения строения Бутылки сознания в рамках её самой. Прямо по ходу работы самого же сознания. Именно для этого по большому счету и нужны «сложные», многомерные, тонкие мысли – и как следствие "сложные", многомерные и тонкие медитативные техники. Очевидно, всё это – ухищрения для преодоления ненужного паритета между уровнями сложности описываемой и описывающей структур. И достижения "баланса полупрозрачности", который и позволяет сознанию узнать о своей структуре что-то по-настоящему ценное в ходе интроспективного наблюдения.

Этот баланс ощущается изнутри состоянием творчества по созданию себя, своих ментальных структур: когда есть возможность произвольно изменять отдельные фрагменты восприятия и интерпретации мира, сохраняя только новое и ценное, при этом сохраняя в относительной неизменности всё остальное. Но этот баланс и задаётся развитой, продолженной дальше утонченной брезгливостью. Именно она формирует и удерживает коридор развития.

Судя по всему, именно это и называется "дхьяной" в "Абхидхамме". Время от времени в это состояние удаётся войти. Вхождение часто сопровождается фоновым эмоциональным осознанием радости, значимости происходящего и желанием его удержать, однако потом, через некоторое время, дхьяна всё равно теряется, состояние ускользает. Почему? Может быть, из-за неточного понимания того, как именно оно выстраивается? 

Итак, проблема заключается в том, как удержать достигнутое однажды – например, в качестве проблеска – творческое состояние, в котором можно было бы спокойно и уверенно заниматься самоизменением. А как это вообще можно было бы сделать в рамках "бутылочного подхода" к репрезентации сознания? Метафорически выражаясь, для этого всегда нужно помнить, пускай и в общих чертах, всю топологию: не только текущую позицию, но и тот путь, посредством которого ты достиг текущего состояния. Если забудешь «карту» – потеряешь его. А что может быть способом обеспечить такое запоминание? Во-первых, это, конечно же, эмоции – организованное эмоциональным контекстом, постоянное напоминание себе о том фундаменте, из которого и создаются мысли. Во-вторых, это сами созданные из эмоций мысли, которые могут принимать форму концепций, и описывать структуру семантически. И в-третьих, это взгляд на мир. Оптика, через которую я воспринимаю мир. Что из этого надежнее? – задался Артур вопросом, поглядывая на приближающийся плавучий поселок.

И ответил сам себе:

Конечно же, третье. Это, безусловно, самый надежный способ. Взгляд на мир невозможно забыть, он дан всегда, в каждом акте восприятия, в том, как я вижу это небо, эту воду, эти горы на горизонте. Проблема лишь в том, как закрепить, седиментировать во взгляде, встроить в него такую постоянную «полупроницаемую» поддержку, обеспечивающую нужное состояние сознания.

Для этого постепенного формирования и седиментации приходится работать «против» жесткости существующего «каркаса мира», преодолевать ограничения уже сложившегося мировоззренческого контекста, заданного текущей жизненной «оптикой». И поэтому так необычайно важны те редкие ситуации, когда получается с помощью мысли менять саму оптику, вплетая новые элементы в стекло Бутылки – саму ткань взгляда. Именно такие, необычные, многомерные и "сильные" мысли имеет смысл изучать, понимать и направленно культивировать. По сути, для этого изучения и нужна медитация. Она и есть это изучение. Медитация позволяет построить сложное и устойчивое здание: сначала из концептуальных мыслей, являющихся аналогом плана-проекта, затем из сформированных на их основе эмоциональных состояний, а затем уже окончательно закрепить, седиментировать эти состояния в самом взгляде на мир. Более того, для развития важно, чтобы то, что было прочным фундаментом и опорой для мыслепостроений вчера, стало проницаемым для взгляда материалом сегодня. И наоборот – чтобы то, что является проницаемым сегодня, окрепло и седиментировалось, обретя твердость небьющегося стекла завтра.

Именно такая постепенная кропотливая работа и позволит при наборе определенной «высоты» этого психического построения выскользнуть прочь – из горлышка бутылки обыденности. Медитация в этом, продуктивном с точки зрения самоизменения, смысле обязана работать на границе проницаемого и непроницаемого для рефлексии устройства сознания, помогая «перевозить» структуры с одной стороны на другую. Что же должно стать её постоянным объектом? Именно сознание и его структура, То есть конкретное устройство моей Бутылки. Его и надо прояснять...

На этой мысли каяк уткнулся в шины, огораживающие внешний периметр городка на сваях. И, подхватив весло под мышку, Артур с веселым молодецким гиканьем, одним усилием выпрыгнул на доски причала и пошел, улыбаясь, к хозяину, сдавать инвентарь.

А. Безмолитвенный © 2016

 

 

You have no rights to post comments