Как обычно на фестивале, посвященном медитации как способу духовного развития, Артур проводил лекцию о практических аспектах техники работы с состояниями.

После лекции к нему подошел старый московский знакомый – Андрей. С поздравлениями:

– Молодец. Отлично выступил. Как-то… неожиданно даже. Я вот для себя прямо-таки новое измерение практики почерпнул. Хотя, казалось бы, уж столько разнообразных ретритов по медитации прошел, и в России, и в ЮВА – но все как-то без толку. Видимо, что-то со мной не так: не способен я взять даже то, что дают.

– Хочешь знать, что я думаю по этому поводу? – ответил Артур.

– Конечно. Поэтому и обращаюсь.

– Я полагаю, что все с тобой хорошо. Конечно, так говорить в среде просветляющихся сейчас не принято, но, думаю, проблема совсем не в том, что ты недостаточно понятлив – проблема в том, что тебе даже и не давали никогда шанса понять. Банально не предоставили полноценных объяснений.

В особенности насчет практик медитации – хотя, казалось бы, вот уж где нужны по возможности точные инструкции.

Вместе с тем, если отбросить ложную скромность и традиционно-прибедняющийся тон, все это достаточно человекопонятные вещи. Они даже описаны в корпусе буддийских текстов, причем, достаточно подробно. Проблема в корявом и мало что раскрывающем переводе, обусловленном непривычным для нас языком и далеком от привычного концептуальном каркасом культуры, из которой инструкции проистекают. Если же обойти эти ограничения, все оказывается не таким уж и сложным. Главное – владеть интерпретационным ключом, позволяющим адекватно переводить смыслы, адаптируя их под социокультурную ситуацию современности. Какие вещи тебе остались непонятными?

– Если честно, то почти все. Например, что такое шаматха и випашьяна. Насколько я понял, пробыв 10 дней на ретрите, шаматха – это что-то вроде достижения успокоения, а випашьяна – наподобие умения его удерживать.

– Ты знаешь, в разных буддийских школах один и тот же термин может иметь несколько значений, но если говорить о наиболее распространенных практиках, которые ты, скорее всего, и проходил, то приблизительный перевод будет таким: шаматха – это концентрация внимания, випашьяна – отслеживание и сознательное изменение своих автоматических паттернов. Ментальных, эмоциональных и т.д.

– Странно. Меня всегда учили, что випашьяна  это только отслеживание. Без изменения. 

– В том-то и дело, что нет. Отслеживание и сопутствующее ему изменение. Это важно.

– Ну хорошо, допустим. А как насчет пустоты и практик достижения пустоты? Их ты как интерпретируешь? Тут тоже все просто?

– В общем, да. Понимаешь, когда это пытаются объяснять, как-то не принимают в расчет, что на Западе была своя достаточно длинная и в целом не такая уж и плохонькая философская традиция. Индийские же и тибетские деятели, при всем уважении к ним, чаще всего ее банально не знают. Кроме того, первые англо-саксонские колонисты, с которыми они столкнулись как с архетипическими представителями западной цивилизации, тоже были, мягко говоря, не очень искушенными в философии. Поэтому и пытаются разнообразные геше и ринпоче нам объяснить все «на пальцах», как для пятилетних даунов, на каких-то странных и нарочито примитивных примерах, бредя заросшими крапивой тропами там, где западной культурой давно уже проложены шестиполосные скоростные автомагистрали смысла. В общем, если подключать аппарат посткантианской терминологии, достижение пустоты – это что-то вроде реализованного на практике отчетливого и ежесекундного фонового понимания человеком солипсического характера интерпретации сознанием данных о мире. Понятно, о чем идет речь?

– Ммм… Не совсем.

– Ок. Давай по шагам. Что такое концепт кантовской «вещи в себе», ты понимаешь?

– В целом да. Это про то, что мы знаем о всех окружающих предметах не напрямую, а только посредством своих органов чувств. А значит, воспринимаем только свои представления о них, а не сами вещи. Но при чем здесь солипсизм? Насколько я знаю, солипсизм – это представление, согласно которому в мире существует только мое сознание, а все остальное – его проекции и глюки.

– Примерно так. Однако в том-то и дело, что из хорошо осознанного концепта кантовской «вещи в себе» логически следует что-то вроде прикладного солипсизма, даже при твердом убеждении в том, что реальность вне сознания определенно существует, и все материальные объекты, «вещи в себе» пребывают где-то там, за пределами черепной коробки. Это убеждение, по сути, ничего не меняет в «практическом солипсизме» жизненного мира любого, кто задается подобными вопросами. Ведь интерпретация данных об этих предметах, в том числе и о наличии самой черепной коробки, все равно осуществляется сознанием, исходя из «кодировки» твоей системы восприятия. И она, эта кодировка, достаточно произвольна – т.е. вполне могла бы быть и другой, сложись иначе твоя жизненная история. Значит, у другого человека при взгляде на тот же предмет может быть совершенно другой образ. Такой, который ты, вполне вероятно, даже представить не в состоянии. Т.е. с функциональной, практической точки зрения, все мы – замкнутые уникальные и непроницаемые друг для друга солипсические системы восприятия, даже если согласиться с тем, что мир, в котором мы все пребываем – общий и вполне материальный. Собственно, осознание того, что ты видишь, слышишь и ощущаешь не саму чашку, а образ, сформированный твоим сознанием, и есть предварительное условие для входа в практики пустоты. Пустотой, если вчерне и приблизительно начать обрисовывать крупными мазками затронутое нами пространство смысла, и объявляется в буддизме тот предполагаемый внешний объект, который по нашим догадкам находится вне нас и отражаясь от которого, как мы обычно полагаем, фотоны и попадают на нашу сетчатку. С буддийском точки зрения, объект этот иллюзорен и не имеет «независимого существования». Независимого от сознания. Отсюда и шуньята – т.е. «пустота» или «пустотность» в вольном переводе.

Понимаешь? Буддисты в этом случае вообще не говорят о том, существует ли внешняя материальность за пределами нашего сознания, по сути, подвешивая этот вопрос. Речь идет всего лишь о «пустоте» как лакуне означаемого – пустом и иллюзорном месте в системе взаимных отсылок языка, с помощью которого мы пытаемся структурировать нашу внутреннюю реальность. Это место предполагается нашей культурой существующим и заполненным чем-то реальным, но в действительности это просто не может быть так по системным причинам – что буддисты и стараются показать с помощью логических выводов из такого «общепризнанного взгляда», неизбежно приводящих к противоречию. В общем, если совсем кратко и тезисно, "пустотность" наших концепций и понятий означает, что они ничему в реальности толком не соответствуют.

– В твоем описании они прямо-таки выходят постмодернистами лакановского толка, говорящими о взаимоотношении означающего и означаемого.

– Ничего удивительного. По уровню развитости, изощренности и детализации дискурса относительно сознания, индийская культура времен Будды, вполне вероятно, даже превышала нашу текущую. Так что ответ – да. Можешь смело считать, что они пост-пост-пост-модернисты.

Кстати, из такого понимания ясно, почему стадий достижения пустоты должно быть несколько – например, можно просто теоретически, абстрактно понимать, что другой человек видит зеленый цвет или чашку иначе, чем ты, а можно – уметь сознательно переходить к другом типу восприятия в рамках своего, отдельно взятого, и по-прежнему вполне себе солипсического, сознания. Опираясь на то, что «естественное», инстинктивное базисное представление нашего ума о наличие в реальности автономной и самосущей зеленой чашки – всего лишь один из способов интерпретации, да еще и не самый оптимальный. Конечно же, в перспективе личного продвижения важна именно практика направленного сознательного изменения своего способа восприятия – теория нужна только как подготовительный этап. Но в этом качестве она абсолютно необходима – о чем у нас подчас любят забывать.

– Интересно, правильно ли я понимаю: получается, что реализация пустотности – это то, что называют в нагуализме «остановкой мира»?

– Не совсем так. Скорее, эта пресловутая кастанедовская остановка – не сама реализация, а один из этапов данного процесса. Необходимый, но недостаточный. Метафорически выражаясь, это своеобразное обнуление программного пула твоей операционной системы. При том, что для полноценной практики тебе требуется полный контроль над всей программной средой – в первую очередь, умение позитивно задавать себе какое-нибудь другое восприятие.

– И какова же конечная цель этого перепрограммирования? Конечный итог пертурбаций?

– Кто же знает? Наверное, только просветленные, – Артур улыбнулся, – Но некоторые критерии движения по этому пути все-таки известны. Реальность по природе своей может быть интерпретирована сознанием как бесконечное счастье, спокойствие и благо. Это и есть четвертая благородная истина Будды. Собственно, к этому и стоит стремиться. Хотя поначалу приходится только верить на слово. И проверять постепенно – по мере обретения личных результатов практики, которые в буддизме, кстати, называются плодом.

– Вот-вот. Как-то это довольно сомнительно. Для меня ситуация выглядит, скорее, наоборот – с каждым годом действительность вокруг все печальнее воспринимается.

– Может быть, это оттого, что ты в России живешь, – заговорщицки подмигнул ему Артур, – Теоретически ты можешь прекрасно все осознавать, сидя в родных сугробах, но вот окунуться в радость, жить исходя из нее на практике, реализовать ее на практике в условиях северного мегаполиса обычно как-то не особенно получается. А вот в Тайланде, например, – пожалуйста. Сразу все идет.

– Допустим. И что же для этого нужно? Ну, кроме переезда? Шаматха и випашьяна? Сосредотачиваться и менять автоматизмы? И это все?

– Вообще-то это уже немало. При правильном применении эти ментальные акты являются своеобразными аналогами функций «найти» и «изменить» любой полноценной операционной системы. А значит – их безусловно следует пользовать. Но это, конечно, далеко не все. Помимо прочего надо, разумеется, правильно задать сам контекст, в котором все это будет иметь смысл. Поясню. Само слово «концентрация» даже в нашем родном языке может иметь сколько угодно разных оттенков, большая часть из которых гарантированно заведет тебя не туда. Концентрация внимания в смысле шаматхи – это не просто долдонская сосредоточенность дятла на одной дырке, наподобие механичной работы перфоратора. Как раз наоборот. Это невероятно гибкая сосредоточенность, близкая по смыслу к термину «удержание». Сейчас попробую тебе его передать, – Артур на секунду прикрыл глаза и продолжил:

– Представь себе, что ты думаешь длинную-длинную мысль, ни на секунду не отвлекаясь и не сбиваясь, не забывая, с чего начал, и не перескакивая на другую. Это и есть желанное состояние развитого шаматхи.

А теперь попробуй на вкус такое утверждение: длина и широта твоих мыслей по жизни и является мерилом детализации твоей солипсической реальности. Чем короче мысль, тем ниже детализация и сомнительнее ее содержимое. В особенно запущенных случаях мысль настолько коротка, что не поддерживает даже базового контроля: уровня фонового удержания направления своего же движения – и тогда говорят, что человек постоянно сбивается с мысли. Как хомяк, который уставился на лежащий вдалеке орешек, захотел к нему подбежать, но вдруг по пути почесался задней лапкой, задумался о чем-то, постоял столбиком, перескочил на обнюхивание колеса, оказавшегося рядом, потянулся, зевнул и в конечном итоге пошел в свою норку – совсем в другую сторону. Как в известном анекдоте: «шел-шел – и заснул».

Все мы в определенном смысле такие вот хомячки с СДВГ, только этот факт ужасающей неустойчивости мысли в случае человека постоянно вуалируется. Знаешь, чем? Языком. Этим чудом, давшим нам почти все. Ведь язык, как решающее завоевание наших предков в войне за охват внешней реальности разумом, позволил нам, символическим пигмеям, стоять на плечах у ментальных гигантов, создавших его. Язык – это даже не подпорка для мышления и не костыль, как принято было считать раньше; теперь, вооруженные последними достижениями науки, мы с уверенностью можем сказать: язык – это экзоскелет мысли.

Данная метафора удивительно точно передает реальное положение вещей в соотношении мысли и языка. Со всеми плюсами и минусами такого решения.

– Интересно. Ну, плюсы, положим, очевидны. А какие у него минусы?

– Обрати внимание, именно благодаря невероятной эффективности этого экзоскелета, теперь, для того, чтобы не отстать в бесконечной социальной конкурентной гонке, начинающейся с первым детским лепетом и заканчивающейся предсмертным криком, мысль человека вынуждена обвиваться вокруг армированных структур языка подобно плющу. Ведь так действительно гораздо быстрее и эффективнее, чем пытаться «обмысливать» все самостоятельно, с самого начала и без подпорок. Но… к сожалению, это никак не помогает в нашем нелегком деле просветления. Ведь результатом, метафорически выражаясь, должна стать ситуация, в которой поток думаемой тобою мысли станет настолько широким, подконтрольным, полноводным и всеохватывающим, что в него будет помещаться вообще все, что с тобой происходит. Каждую секунду жизни. Без каких-либо исключений. Это и будет одним из символических граней описания нирваны.

А постоянное и безотчетное полагание на язык вообще не дает возможности твоему ментальному плющу оторваться от поверхности лингвистического каркаса.

– Может быть, и не надо? – иронично прищурившись, поинтересовался Андрей, – Возможна ли ситуация, когда вся реальность будет, как сеткой дорог, оплетена языком? Ты же сам говорил про шестиполосные хайвеи.

– К сожалению, в данном случае это не поможет. И для понимания всей проблематики просветления очень важно понять, почему. Вот например… Когда ты говоришь, что резюмируется в предложении?

– Некоторая мысль.

– А в каком именно виде? Полном? Таком же, как обдумывалась? Или в сокращенном?

– Думаю, в сокращенном.

– Да. Конечно, сокращенном. А что именно сокращается?

– Не знаю. Трудно сказать. Каждый раз по-разному, наверное.

– В некотором аспекте – каждый раз одно и то же. И нам важно сейчас его ухватить. Например,  если ты что-нибудь пишешь для себя, в стол, то наверняка знаешь: даже перечитывая то, что написал несколькими минутами ранее, часто уже не помнишь всего ментального бэкграунда, контекста, из которого мысль родилась. Седиментировавшийся в словах металлический каркас предложений остается плоскостью, результирующей в себе целое схлопнувшееся измерение живого, движущегося во времени, смысла. Вехой, которая оставлялась тобой в надежде на то, что по ней можно будет восстановить все, что в этом широком пространстве было сконцентрировано, начав затем, через много лет не сначала, а с какой-то вершины, достигнутой и сохраненной позиции, но… каждый раз подводящей, не оправдывающей этого ожидания. В результате вместо богатства и пышного разноцветия многомерного, отливающего инфракрасными и ультрамариновыми смысловыми оттенками, пространства мысли, делая ставку на слова, мы постоянно получаем кургузый и обедненный набросок. И приучаем, приучаем себя бесконечным количеством повторений к скетчевому мышлению по жизни. Схематичному чертежу, пригодному только для того, чтобы обозначить функционально значимые в практическом аспекте границы, контуры и габариты смысла. Черно-белой инструкции по сборке икеевской мебели.

А путь развития в медитации предполагает обратную процедуру: возможность охватить сознанием и заново воспроизвести весь рисунок реальности – причем, именно сейчас. Населяя ее, по возможности запахами, звуками, вкусами, ощущениями – и смыслами.

Но даже это не все. Помимо прочего, сам по себе язык далеко не идеален. И некоторые его конструкции попросту дефективны, другие ведут не туда, куда следовало бы. А без опыта «самостоятельного полета мысли», в отрыве от привычного экзоскелета, поделать с этим, при всей поверхностной смехотворности проблемы, практически ничего невозможно. Плющ неязыкового мышления у большинства людей слишком слаб, чтобы справиться без слов.

– Тогда, выходит, правильно в эзотерических традициях с языком борются?

– Вполне вероятно, что в немногих сохранившихся эзотерических – правильно. А вот в повсеместно расплодившихся «шизотерических» – отнюдь. Разница в том, что без языка в любом случае – никуда, если ты хочешь что-то понять и на практике освоить. Отбросить его можно только после того, как в твоем сознании утвердилась ясность относительно этого вопроса. А утвердиться она может либо благодаря самостоятельному прозрению, наподобие того, которое было реализовано самим Буддой, либо путем концептуальной передачи от другого. Т.е., если только ты не достаточно продвинут, чтобы без всяких объяснений со стороны все постичь, все-таки придется пользоваться реализованной с помощью языка и человекопонятной передачей – примерно так, как мы с тобой сейчас и делаем. А уже затем можно распускать свой вьюнок и осторожно устремляться за пределы проржавевших лингвистических конструкций. Поверь мне, любая настоящая традиция, тем более буддийская, это прекрасно понимает и учитывает.

– И что же будет критерием достижения этого состояния супер-объемлющего потока? В твоем описании оно выглядит достаточно понятным и… достижимым, что ли – сразу захотелось хотя бы пару реальных шагов в эту сторону сделать.

– В аспекте нашей метафоры можно сказать, что критерием будет достижением высшего яруса, результирующей точки пирамиды ежесекундного осознания. Точки, при достижении которой в твоем сознании ничего неохваченного уже ничего нет, и поэтому в ней возможен абсолютный контроль над всем, что происходит внизу – т.е. над мыслями, чувствами, действиями и т.д. Понять это несложно: представь себе, что мы стремимся избавиться от извечного СДВГ и выстраиваем контур управления, например, перемещением в пространстве – чтобы не метаться бессмысленно, как хомяк. Но это не избавляет нас от проблем, возникающих в результате противоречий в самом этом контуре управления второго уровня. Для того чтобы устранить эти противоречия, мы выстраиваем контролирующий контур третьего уровня, однако в нем появляются новые противоречия, для контроля над которыми надо выстроить четвертый – и так далее. Как ты полагаешь, есть ли выход из этого парадокса?

– Полагаю, нет. Будет просто бесконечно растущая башня контроля. Всегда будет оставаться что-то за пределами подконтрольного, что будет вторгаться в систему и провоцировать ее на новые изменения.

– Как ты пессимистично смотришь на вещи, – Артур улыбнулся, – а вот буддизм полагает, что есть. Так что они не только постмодернисты, но и пост-кибернетики. Однако, как это можно сделать – огромный вопрос, который мы сейчас даже не будем разбирать, иначе далеко уйдем от сабджа. А сабдж, напоминаю заключается в том, что вся эта пирамида, обрати внимание, должна существовать в твоем сознании именно в текущее мгновение. Ее нельзя сохранить, расчленить на предложения и размазать во времени с помощью языка, как мы привыкли. Именно поэтому язык в процессе медитации весьма условно полезен. Надо развивать собственное неязыковое мышление.

– Все это прекрасно, но не идеализируешь ли ты буддизм? Постмодерн, посткибернетика… Что-то я не вижу супер-успехов у монахов.

– А ты должен обязательно о них знать?

– Ну… наверное … что-то знал бы, если бы действительно… – Андрей, видя спокойный, твердый, слегка ироничный взгляд Артура, запнулся.

– Дело тут, еще и в том, что параллельно с углублением в медитацию идет еще и практика сокрытия своих достижений от окружающих. В отличие от западной культуры, буддийская основана на таком вот принципе «скромности». Разумеется, скромностью тут все не исчерпывается – в первую очередь, так просто безопаснее. С определенной точки зрения продвинутый монах – это еще и глубоко законспирированный разведчик, задача которого – достигать своих целей, не раскрывая того факта, что делает возможным это достижение: определенное, весьма далекое от обычного, состояние сознания. К тому же еще и постоянно изменяющееся.

– То есть аналогия с Кастанедой и его принципом сталкинга все-так не случайно у меня постоянно напрашивается?

– Видимо, не случайно. Однако тогда донхуановское описание следует кое-чем дополнить. При вхождении в ИСС, так сказать, кастанедовским способом, человек получает возможность исследовать «окрестности» своего обычного состояния. Соответственно, продуктивным или непродуктивным будет трип, зависит не только от происходящих в нем приключений, но и от того, как будет осуществляться выход – с сохранением или без сохранения возможности «перекодирования» достигнутого расширения в кодировке обычного, однако теперь уже немного подкорректированного, состояния сознания. Понимаешь? От проблемы, связанной с экзоскелетом языка, нам и здесь не убежать.

– Похоже, да. Начинаю понимать. То есть, по аналогии с программированием, есть просто изменения локального участка программного кода, которые обычно и имеют место в трипе, а есть изменения, затрагивающие сам язык программирования. Вторые касаются тех приемов и способов, посредством которых сознание длит и сохраняет себя, переходя из этого мгновения в следующее – и именно с ними и следует работать?

– Молодец. Продолжая эту метафору, можно сказать, что сознание – это мотор, работающий на топливе секунд твоей жизни. Эмоций твоей жизни. Событий твоей жизни. Причем, оно может работать на топливе удовольствия, а может – на топливе боли. Ему, как таковому, все равно. Но не все равно тебе. 

В определенном смысле человек – это устройство по поимке вожделенных моментов бытия. Поэтому разница между болью и радостью именно для тебя, безусловно, существует. Но что именно мы ловим? Насколько хорошо сконструировано само устройство по поимке этих впечатлений? И насколько ты хороший ловец?

Ведь как происходит эта ловля: что-то в эмоциональном восприятии (например, удивительно тонкое ощущение мягкости наблюдаемого ландшафта) связывается с определенным визуальным образом или мелодией. И именно этот конгломерат слипшихся ощущений мы затем и пытаемся воспроизвести в воспоминании. Разумеется, безуспешно. Хотя в действительности стоило бы воспроизвести только и именно эти дхаммы, очищенные от сцепленных с ними аудио-, визуальных и эмоциональных контейнеров.

Андрей молча стоял и слушал, пристально и расфокусированно глядя куда-то вправо-вниз от Артура, а затем медленно начал говорить:

– Я сейчас понял одну важную вещь, которая как-то была неочевидна раньше.Получается, что просветление – это когда твоя машинка осознания настолько совершенна, что без проблем перерабатывает даже моменты самого острого страдания. Самой сильной боли. Соответственно, тогда в опыте тебе не может встретиться уже вообще ничего, что выбивало бы из этого состояния.

Вместо ответа Артур молча сложил ладошки и шутливо поклонился.
 

© А. С. Безмолитвенный, 2016 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить