brend 11Заядлым лонгстейерам Гене и Кате, живущим на Самуи уже 4 года, в связи с плановым ужесточением на гос. уровне, банально  не продлили очередную визу в иммигрейшене. По причине чего те решили устроить прощальный вечер на берегу, посвященный предстоящему отлету. Артур с Таней, разумеется, были приглашены.

– Вы уж держитесь там, в родных сугробах, –  улыбаясь, поздоровался с виновниками торжества Артур, вручая им стилизованную меховую шапку из «Ice Bar» в качестве подарка.

–  И вам всего доброго, здоровья, хорошего настроения… –  в тон ему, улыбаясь, откликнулся Гена, –  проходите к нам на веранду, присаживайтесь. Вы сегодня первые. Кстати, слышали – Максу с Валей и Игорю с Викой тоже отказали?

– Да, в последнее время потянулась вереница невольников обратно в Сибирь. Тайцы зверствуют, им нужны только двухнедельные туристы-пакетники, лонгстейеры, видимо, совсем ни к чему. Скоро все, кто на тайках не женился, разъедутся, – пророчествовал Артур.

– Переживаете, наверное, – не искупнуться больше в теплом море в январе? – поддержала тему Таня.

– Да мы, если честно, за последние годы почти на море-то почти и не были, – ответила Катя, – Только в первые месяцы специально купались. А сейчас как-то лень даже на берег тащиться.

– Меня это всегда удивляло. Может быть, вы объясните, в чем тут дело: почему люди не пользуются теми возможностями, за которыми, собственно, сюда и приезжают. Ведь теплое море под боком – купайся-каждый день-не хочу? – спросила Таня.

– Ну, как раз-таки те люди, которые постоянно живут здесь, на острове, годами и не купаются. Ты наверняка заметила. Это ведь со временем приедается и становится бессмысленным… –  откликнулась Катя.

–  Да, а почему? – усаживаясь в зеленое кресло, спросил Артур.

–  Как почему? Все равно ведь счастье иллюзорно и недостижимо: как говорил классик, оно отодвигается с каждым шагом, который приближает нас к нему. Чем больше внешних поводов для счастья, тем быстрее оно приедается, становится монотонной повседневностью, а значит, теряет для нас свою характеристику переживания именно как счастья. Ты же должен это понимать, – ответил Гена.

–  Такова общепринятая позиция. Действительно, для большинства людей в их текущем состоянии с их сложившимися жизненными мирами это так. Или почти так. Но с тем, что это обязательно должно быть так для всех, я бы поспорил. Полагаю, дело здесь не в сущностной характеристике счастья как явления убегать от нас, а в отсутствии «неубегающего», эвдемонического счастья в опыте проживания.

–  Какого счастья? – переспросил Гена.

–  Эвдемонического. Внутреннему, зависящему только от тебя в противоположность гедонистическому – внешнему, зависимому от изменяющихся внешних условий. Если хочешь, для того, чтобы объяснить разницу между ними, я могу привести пример из своей жизни.

–  Конечно, давай.

–  Долгое время я, как и все мы, жил на севере России, в постоянном холоде – и летом, и зимой – думая о том, как хорошо будет круглый год загорать и купаться на жарком юге. Причем, образ того, как и в каких именно декорациях должно быть «хорошо», существовал в моем сознании в виде классического гештальта тропического пляжа, из рекламы Bounty или Palmolive, – тут он коротко хохотнул, – пальмы, теплое чистое море, легкий ветерок, приятные запахи, и, конечно же, неизменный гамак на берегу. Каждый раз, оказываясь за границей, я совершал фоновую подсознательную операцию сравнения этого идеального образа с реальностью. И каждый раз, будь то Египет, Турция, Испания, Тунис или Марокко, оказывалось, что какие-то досадные черточки отличают вожделенный идеал от реальности. И вот однажды, оказавшись здесь, на острове, на безлюдном пляже, я понял – это оно. Могу детально вспомнить, как это происходило: я стоял в теплой воде на мелководье и смотрел на пальмы, шелестящие на берегу под порывом легкого ветерка, а внутри шла борьба образа с реальностью. Было не совсем понятно, даст ли мне этот опыт опознания картинки с экрана что-то существенно новое – и если да, то что, собственно, теперь искать и к чему стремиться? Хрупкий баланс паритета вечного поиска идеала разрешился, наконец, отчетливо сформулированным вопросом: а на что еще мне теперь проецировать свои гештальты тропического рая, если не на эту картинку? Эти ощущения, эти запахи? Ведь тропичнее уже некуда. Борьба, собственно, заключалась в выборе пути дальнейшей эволюции этой ситуации: отвергнуть ли сам факт сходства образа и реальности и сделать ставку на поиск еще более утонченных и тропических мест или согласиться с тем, что сходство это несомненно есть – и изменить саму стратегию вытекающей из него погони за счастьем. И тогда что-то произошло с моим ощущением счастья – чаша внутренних весов необратимо качнулась в одну из сторон. В сторону эвдемонии, при которой этот пейзаж стал устойчиво восприниматься как пронизанный счастьем. Без монотонии и постепенного выгорания, обусловленного привыканием. Отождествление картинки и реальности необратимо и осознанно произошло. С тех пор я купаюсь каждый день. Ну или почти каждый. И никакой скуки это не вызывает.

– Хм. Интересная история, –  сказала Катя, – Тогда зачем для этого внутреннего счастья вообще нужны внешние условия наподобие моря и солнца?

–  Для того чтобы обрести опыт проживания самого состояния отождествления реальности и картинки, задающей гештальт ее восприятия. То есть пиковые переживания все-таки важны – чтобы в дальнейшем было что закреплять в качестве нового стандарта восприятия и уже осознанно, с вершины сбывшихся ожиданий, проецировать на реальность. Так сказать, жить ими, смотреть, чувствовать и дышать через них. Конечно, есть еще одна причина для выбора моря и солнца: важно также поддерживать разумный уровень чисто физиологического комфорта – просто, чтобы не тратить на это времени и усилий проективного мышления. Именно поэтому приоритетнее все-таки пляж и пальмы, а не снег и мерзлый дождь в лицо.

– А можно подробнее: как осуществляется сама эта процедура отождествления? Ведь, насколько я понимаю, именно в ней все дело? Как гештальт восприятия радости становится подконтрольным осознанию, стабильным, не подверженным обычным процессам монотонии и выхолащивания радости? – спросила Таня.

– Это как раз и есть самое сложное, – ответил Артур, – Пресловутая «целая жизнь борьбы» в дон-хуановском смысле. Борьбы за все больший и больший контроль над своим способом восприятия. Для начала полезно десемантизировать проявления мира, разобраться с тем, что уже туда привнесено кучей маловменяемых людей, влиявших на тебя и успевших наследить в твоем бессознательном. Разорвать жесткость и однозначность образованных этими вторжениями и их неправильным пониманием уродливых сцепок.

–  Это как? – поинтересовался Гена.

–  Попробую объяснить. Бывает так, что сидишь ночью на берегу и смотришь на лунные отблески, золотистой дорожкой протянувшиеся по поверхности моря, а с дискотеки за твоей спиной раздается убогое и однообразно-бессмысленное «тынц-тынц». Помещающее все созерцаемое тобой визуальное великолепие в контекст какой-то инфернальной петросяниады, вымывая из него красоту и осмысленность. Что делать в этом случае? Вопрос риторический: чаще всего ум подталкивает людей бежать, не в силах противостоять этому сочетанию непреодолимой тупости и ее размеренного упорства. Однако существует и другой способ. Десемантизация.

– Вот об этом можно поподробнее? –  улыбнулась Таня.

– Представь себе, что ты слушаешь китайскую речь. Поскольку ты не знаешь китайского, она воспринимается просто как поток звуков, обладающий неясной семантикой, то есть только намеком на потенциальное значение. Можно заслушиваться ее переливами, можно угадывать паузы, отмечающие переход от одной мысли к другой, но вообще-то самое естественное в данном случае – просто не обращать на этот потенциальный смысл внимание. Согласись, в этот момент совсем несложно размышлять о чем-то своем, совершенно не связанном с тематикой изложения. А теперь вспомни, так ли легко простраивать собственные параллельные цепочки размышлений и одновременно активно слушать речь, допустим, мамы, на родном языке, на русском?

– Вот именно с мамой – сложнее всего. Попробуй ее не послушай, –  иронично протянула Катя.

– То есть, разрывая устоявшиеся цепи семантического принуждения, и переставая воспринимать слова мамы как наделенные серьезным смыслом, и слыша в них просто «бла-бла», мы обретаем новую свободу ментальных действий. Так?

Возникает закономерный вопрос – можно ли провернуть подобную процедуру десемантизации, отключения смысловой составляющей, с «тынц-тынц»-музыкой на пляже?

Ответ – да. Однако для этого нужно осознанно оперировать с теми, достаточно глубокими, пластами восприятия, которые затрагиваются структурой музыки, задавая определенное настроение, аспект приятия разворачивающейся под ее звуки в твоем сознании жизненной ситуации. Выясняется, что это тоже семантика, только другого уровня. Более глубокая и базовая, чем слова.

Как можно выйти на этот уровень семантики, определяющий уже обертоны – счастливые или нет – нашего восприятия разворачивающегося жизненного киноповествования? Этого можно достичь посредством медитации. Серьезным – и, кстати, вполне измеримым – результатом будет возможность «проигрывать» внутри любую выбранную тобой осознанно мелодию, сохраняя верность ее эмоциональному настрою – слушая «снаружи» любую чушь. Даже запредельно-разрушительные для психики орудия массового аудио-поражения формата Верки Сердючки или «Бабы Любы». Без раздражения и желания заткнуть уши и убежать. Так сказать, отстоять свой пляж. И свою лунную дорожку.

– Неплохо. Кажется, теперь я начинаю понимать… – откликнулся Гена.

–  А теперь представь себе, что можно сделать следующий шаг – и провернуть нечто подобное с аспектом, в котором ты все воспринимаешь визуально. А затем – с эмоциональной и кинестетической сферами. Просто понять это, разумеется, недостаточно. Достижения теоретической мысли должны быть закреплены в эстетическом восприятии. Если ты добрался до некоторого осознания, очень важно, чтобы следующим шагом стала так называемая седиментация этого осознания – то есть инкорпорирование достигнутого прозрения в само мировосприятие, в качестве гештальта, цвета стекол очков, через которые ты смотришь на мир и на жизнь.

В результате можно добраться до такого глубокого и фундаментального  уровня, который позволит десемантизировать весь воспринимаемый тобой мир в целом, который – если разобраться – является такой же нелепой и убогой псевдо-петросяновской поделкой при сопоставлении с тем, чем он мог бы быть.

–  А почему он обязательно является убогим?  –  с некоторым сомнением поинтересовалась Катя.

– Потому же, почему убогим является базовый для мейнстрима «petrosyan-style». Его специально таким формирует общество – и старательно поддерживает, заботясь о том, чтобы эта чудовищная музыка постоянно звучала на твоей внутренней дискотеке. Конечно же, ни о какой эстетике в случае с такого рода эмоциональной попсой речи  не идет. Это именно хладнокровно и сознательно разрабатываемое одной группой людей против других стратегическое оружие. Такое же, как реклама или мода.

–  Ну ладно реклама. А мода-то здесь при чем? Неужели это рассуждение о петросяниаде касается желания людей красиво одеваться? – удивилась Катя.

– А при чем здесь красота? – отозвался Артур со своего зеленого кресла, – она и рядом не лежала. Достаточно посмотреть полчаса Fashion TV, чтобы убедиться в том, что мода – особенно современная – абсолютно необъяснима с позиций эстетических предпочтений. Моду просто неправильно понимают. В действительности все разговоры о красоте – это всего лишь социальная мимикрия, внешний, поверхностный пласт, который сегодня, подобно тоненькой резинке стрингов, оставшейся от закрытых купальников прошлого, уже практически ничего и не прикрывает.

– А что же тогда такое, по-твоему, мода? – спросила Таня.

Мода – это социальный институт, специально разработанный и реализованный в Новое Время для того, чтобы замкнуть культурные коды на формирующуюся верхушку класса буржуазии.

–  Ну-ка, ну-ка, это прямо-таки даже интересно, –  откликнулся Гена, –  А можно поподробнее?

–  Можно. Начнем издалека: с отличия моды от искусства в узком смысле этого слова. Конечно, можно в каком-то смысле говорить о древнеегипетской моде на прически и тому подобной ерунде, но все это будет достаточно жалко и беспомощно. Мода в современном смысле этого слова появилась в Италии 15 века, вместе с банковским делом и сложным процентом, являясь одним из явлений, сопровождающих подъем нарождавшейся буржуазии как социального класса и типа сознания. Искусство же было всегда, с момента зарождения сознания. Если в искусстве еще есть какие-то – пускай во многом интуитивные – критерии различения шедевра и не-шедевра (сейчас я специально не буду рассматривать постмодернизм, играющий на отрицании этих критериев, поскольку именно по этой причине и не считаю его искусством), то в моде эти критерии изначально были устранены основателями ее как социального явления. В конечном счете, именно мнение «законодателей мод» и определяет, что будет модным, а что нет, в этом сезоне. А потом и в следующем. Соответственно, для чего-то мода нужна была активному и предприимчивому третьему сословию, далекому от чисто эстетических идеалов. Для чего?

Ответ достаточно прост – для демонстрации статуса.

Мода «от кутюр» соответствует по всем параметрам статусу идеального отличительного признака статусного потребления определенного имущественного класса. В самом деле, одежда всегда при человеке, в отличие, например, от автомобиля. Ее стоимость должна быть в случае hautecoutureзапредельна для обычного смертного. Более того, обычный смертный совершенно закономерно не понимает, зачем ему «такое фуфло за такие деньги» – ведь речь идет именно о соревновании финансовых элит в игре перенаправления потоков человеческого внимания и капитала. Более того, эта экономическая разница «верхов и низов» становится совершенно непреодолимой именно в результате постоянной изменчивости моды, когда требуется регулярно менять одну сверхдорогую вещь на другую, не говоря уже о зыбком и конвенциональном характере самих критериев определения, что нынче модно, а что – нет, остающихся в руках определенного микросообщества.

В результате мы и получили постепенно подмявшую под себя все остальное индустрию моды, перемалывающую и искажающие человеческие судьбы, которая является весьма эффективным инструментом управления обществом в целом.

– Слушай, очень похоже на правду. Я это всю жизнь чувствовала, но не умела выразить. Но неужели люди не видят бредовости самой идеи моды. Это ведь смешно! – сказала Таня.

– Конечно. Как и Петросян. Для кого-то это «смешно» смысл жизни. Поэтому относиться к этому пренебрежительно я бы не рекомендовал. Ведь мода демонстрирует сами основы капитализма и сформированного им общества потребления. Ее законы распространяются на все проявления этого общества, образуя, например, такую странную вещь, как бренды.

– Ну уж пристрастия к брендам я никогда не понимала, – откликнулась со своего кресла Катя.

– И напрасно. Это можно и нужно понять. Именно понять, а не бессознательно и покорно впитать, как задумано самой системой. Не так давно я сделал для себя небольшое открытие – для большинства людей бренды – это провайдеры нуминозного в их жизнь. Маленькие ворота, пропускающие из бесконечных пространств трансцендентного «ветерок свободы». Абсолютно в том же смысле, в котором раньше провайдерами были религии.

Человек сегодня рассказывает друзьям и близким о том, как все ахнули от новой кофточки или об удовольствии, которое он испытал, попробовав новый сорт кофе в «Старбаксе» так же, как раньше говорил о снизошедшем на него в церкви откровении или явлении божества во сне. Для него это действительный и неиллюзорный прорыв к трансцендентным сферам опыта. Если бы древнегреческий пантеон реинкарнировал сегодня, то он несомненно воскрес бы в качестве сакрального ребрендинга: ЗАО «Зевс» или «Марс» LLC.

– Кстати, Марс прекрасно себе существует, –  улыбнулась Таня.

– Я в курсе. Сникерсы производит, – отозвался Артур, –  Поэтому люди и делятся бесконечно друг с другом этими маленькими источниками капелек нуминозности, обсуждая шмотки и сумочки – поскольку полностью и безвозвратно оторваны от каких-либо других, более широких его каналов и источников. Вместе с этими разговорами, подобно рабочим пчелам, они переносят и распыляют друг на друга пыльцу паразитирующих на них брендов. Совершенно этого не осознавая.

– Оторваны от других источников, ты говоришь. Но кто же запретил? А как же творчество? Искусство? – задал вопрос Гена.

– Да точно так же, – улыбнулся Артур, – они его потребляют: люди вывешивают свои снимки на фоне Джоконды в Инстаграмм так же, как голые ноги с видом на море или новый слоеный мохито со светящейся трубочкой. Как еду, сфотографированную в ресторане. Для них, чтобы получить свои крупицы нуминозности, важен  сам акт потребления чего-то, признаваемого всеми шедевром, объект совершенно не важен; главное, чтобы в этом процессе зарекомендовавшие себя бренды искусствоведения предоставлялись качественными провайдерами. Лувром (тм), например. Или Эрмитажем (R). Никакого воздействия собственно на семантику восприятия для большинства людей произведения искусства не теперь оказывают. Они не смещают и не перестраивают сознание. Поэтому и смотреть как на искусство люди готовы на все, что угодно, – хоть на новый «Айфон 6S», хоть на кучку говна на Красной Площади – лишь бы окружающие признавали это модным.

– Честно говоря, мне такое трудно понять, –  передернула плечами Таня.

– И мне было трудно. Но в действительности разгадка проникновения в эти жизненные миры проста: большинство людей настолько ниже ватерлинии, отделяющей семантическое восприятие произведения искусства через призму понимания от обычного животного пяленья, что их мозг в момент созерцания картины тупо не совершает никаких актов, которые могли бы привести к нахождению внутреннего источника нуминозности в принципах восприятия прекрасного, на которых, собственно, нормативное произведение искусства и построено.

Вот и получается, что, в отличие от того, как к этому относимся мы, сидящие здесь, рынок брендов – это далеко не игрушки. Это действительно в некотором радикально серьезном смысле борьба за человеческие сознания. Как в книгах серии «Positioning: the battle for your mind». Шутка ли? Ведь перераспределением рынка решается вопрос о том, кто будет поставщиком последних капелек нуминозного в жизнь людей, полностью лишенных других его источников.

–  Но почему люди настолько тупы, что не видят этого? – спросил Гена.

–  Они не тупы, они управляемы. Дело здесь не в глупости, а в предварительно осуществленном с ними сознательном и злонамеренном акте изменения бессознательных принципов, управляющих их вниманием.

В основании современной западной цивилизации лежит принцип компетентности. Если ты не компетентен в чем-то, не имеешь соответствующего образования и диплома – просто не занимайся этим. Все равно ты не профессионал и не выдержишь предполагаемой конкуренции. Проявляется это на всех социальных уровнях – и особенно очевидным становится при анализе взаимоотношений родителей и детей. В ходе которых и происходит подключение ребенка к стандартным, прописанным культурой, способам получения легитимного удовольствия от получения нового опыта. То есть, в основном, закрываются все остальные лазейки к нуминозному.

Если в рамках современной русской культуры родители могут воспитывать ребенка более-менее свободно, то в западной обязательно есть квалифицированные педагоги и социальные службы, которые берут эту функцию в свои экспертные руки. И социальные службы эти очень сильны и законодательно принудительны. То есть даже на уровне таких базовых явлений, как семья, люди уже не вправе самостоятельно определять будущее своих детей.

В результате почти 500-летнего вымывания всех функций, позволяющих обрести хотя бы относительную независимость, на текущий момент западный человек лишился контроля над своей жизнью, получив вместо этого возможность ничего особенно не делать и ни о чем особенно не думать.

Быть не-экспертом. Потребителем, которого полностью обслуживает социум. Тем самым был по-настоящему реализован идеал общества потребления.

В России это не так выражено, однако у нас эту благородную миссию превращения человека в топинамбур давным-давно взяло на себя государство. Пришедшему в 90-е ему на смену рынку было несложно немного скорректировать свою стратегию для того, чтобы перехватить рычаги управления из его железных клешней и спокойно перенаправить все в брендовое русло.

– Да, – откликнулся Гена, – поэтому и полезно путешествовать. Для того чтобы иметь возможность сравнивать образы жизни и картины мира, вколачиваемые в головы в разных странах. Находить разницу и делать на основании ее далеко идущие выводы.

– Поэтому особенно интересно, как вы будете оценивать все окружающее, когда вернетесь домой, – ухмыльнулся Артур, –  Да, я полностью согласен: туристические места и являются такими особыми регионами бытия.  Это еще одна причина жить на теплом берегу. Ведь, если вдуматься, международные курорты с их невероятной интернациональной мешаниной являются на текущий момент весьма редким шансом проскользнуть в социально-экзистенциальный зазор между разными системами. Причем, шансом серьезным, закрепившимся и отвоевавшим себе относительно защищенный статус в международной системе.

Артур замолчал и отхлебнул чай из стоящей перед ним кружке. Ответом ему было только молчание и серьезные, готовящиеся к предстоящему испытанию, взгляды обнявшихся Гены и Кати.

© А. С. Безмолитвенный, 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить