С Геной и Машей Артура познакомила Олеся, сказав, что они выпускники философского факультета, и поэтому обязательно найдутся общие темы. В целом так оно и вышло: общение оказалось достаточно интересным, но, к сожалению, недолгим – уже через неделю знакомства выяснилось, что Гене и Маше, заядлым лонгстейерам, живущим в Таиланде больше трех лет, банально не продлили учебную визу в иммигрейшне. Собственно, по случаю такого поворота визовой фортуны они и решили устроить у себя на веранде прощальный вечер, посвященный предстоящему отлету в Россию. Артур с Олесей, разумеется, были приглашены.

– Вы уж держитесь там, в родных сугробах, – улыбаясь, поздоровался с виновниками торжества Артур, вручая им стилизованную меховую шапку из самуйского «Ice Bar» в качестве сувенира.

– И вам всего доброго, здоровья, хорошего настроения… – в тон ему, с доброй медведевской улыбкой откликнулся Гена. – Проходите на веранду, присаживайтесь на пуфы. Вы сегодня первые. Кстати, слышали – Максу с Валей и Игорю тоже отказали?

– Да, в последнее время потянулась вереница невольников обратно в Сибирь. Тайцы зверствуют, им нужны только двухнедельные туристы-пакетники; лонгстейеры, видимо, совсем ни к чему. Скоро все, кто на тайках не женился, разъедутся, – иронично ворча, пророчествовала Олеся. – Переживаете, наверное: не искупнуться больше в январе?

– Да мы, если честно, за последние годы почти на море-то и не были, – пожала плечами Маша. – Только в первые месяцы специально купались. А сейчас как-то лень даже на берег тащиться.

– Меня это всегда удивляло. Ведь теплое море под боком – купайся-каждый день-не хочу? – недоуменно приподняла бровь Олеся.

– Ну, как раз туристы-пакетники в основном и бултыхаются с утра до вечера: тру-лонгстееры, бывает, годами не купаются. Это ведь со временем приедается и становится бессмысленным… –  откликнулась Маша.

– Да, а почему? – усаживаясь в зеленое кресло, серьезным тоном поинтересовался Артур.

– Как почему? Всё равно ведь счастье иллюзорно и недостижимо: как говорил классик, оно отодвигается с каждым шагом, который приближает нас к нему. Чем больше внешних поводов для счастья, тем быстрее оно приедается, становится монотонной повседневностью, а значит, теряет свою характеристику переживания именно как счастья. Ты же должен это понимать, – ответил Гена.

– Не уверен, – протянул Артур. – Может быть для большинства людей в их текущем состоянии это так. Или почти так. Но с тем, что это обязательно должно быть так для всех, я бы поспорил. Полагаю, дело здесь не в сущностном свойстве счастья как явления убегать, а в отсутствии «неубегающего», эвдемонического счастья в экзистенциальном опыте.

– Какого счастья? – переспросила Маша.

– Эвдемонического. Внутреннего, зависящего только от тебя в противоположность гедонистическому – внешнему, зависимому от изменяющихся внешних условий. Если хочешь, для того, чтобы объяснить разницу между ними, я могу привести пример из своей жизни.

– Конечно, давай, – кивнул Гена.

– Долгое время я жил на северо-западе России, в постоянном холоде – и летом, и зимой – думая о том, как хорошо будет круглый год загорать и купаться на жарком юге. Причем представление о том, как и в каких именно декорациях должно быть «хорошо», существовало в моем сознании в виде классического образа тропического пляжа, из рекламы Bounty или Palmolive: пальмы, теплое чистое море, легкий ветерок, приятные запахи, и, конечно же, неизменный гамак на берегу. Каждый раз, оказываясь за границей, я бессознательно сравнивал этот идеальный образ с тем, что видел. И каждый раз, будь то Египет, Турция, Испания, Тунис или Марокко, оказывалось, что какие-то досадные черточки отличают вожделенный идеал от реальности. И вот однажды, оказавшись на безлюдном пляже в Сиамском заливе, я понял – это оно. Могу даже детально вспомнить, как это было: я стоял на кромке прибоя и смотрел на пальмы, шелестящие на берегу под порывом легкого ветерка, а внутри шло привычное натягивание образа на реальность. Но в отличие от предыдущих ситуаций невозможно было найти между ними серьезных отличий. И вот я оказался перед вопросом: а на что еще мне теперь проецировать свои образы тропического рая, если не на эту картинку и эти ощущения? Ведь тропичнее уже некуда. Оставалось выбрать один из двух путей дальнейшей эволюции этой ситуации: оспорить сам факт сходства образа и реальности, сделав ставку на поиск еще более утонченных и тропических мест – или согласиться с тем, что сходство это уже налицо, и изменить саму стратегию бесконечной погони за счастьем. Я выбрал второй путь – и чаша внутренних весов необратимо качнулась в одну из сторон. В сторону эвдемонии, при которой этот пейзаж стал устойчиво восприниматься как пронизанный счастьем. Без монотонии и постепенного выгорания, обусловленного привыканием. Больше не надо было искать всё более роскошных внешних условий: отождествление образа и реальности необратимо произошло. С тех пор я купаюсь каждый день. Ну или почти каждый. И никакой скуки это не вызывает.

– Хм. Интересная история, – сказала Маша. – Тогда зачем для этого внутреннего счастья вообще нужны внешние условия наподобие моря и солнца? Можно ведь в сугробах сидеть – и переться. Эвдемонически...

– Можно, – серьезно ответил ей Артур. – Но для этого надо сначала обрести опыт отождествления образа мечты и реальности – чтобы успокоить ретивых коней бесконечного поиска лучших внешних условий. То есть пиковые переживания все-таки важны – чтобы в дальнейшем было что закреплять в качестве нового стандарта восприятия, и уже с вершины сбывшихся ожиданий подступаться к подлинным источникам счастья. 

– А можно подробнее: как осуществляется это отождествление? Ведь, насколько я понимаю, именно в нем всё дело? Как способ восприятия радости может стать стабильным, не подверженным обычным процессам истирания и выхолащивания? – спросил Гена.

– Это как раз и есть самое сложное, – ответил Артур. – Пресловутая «целая жизнь борьбы» в дон-хуановском смысле. Борьбы за всё больший и больший контроль над своим способом восприятия. Для начала полезно разобраться с тем, что уже туда привнесено ситуациями прошлого, повлиявших на тебя и успевших наследить в бессознательном. Разорвать жесткость образованных этими импринтами уродливых эмоциональных сцепок.

– Это как? – деловито поинтересовался Гена.

– Попробую объяснить. Бывает так, что сидишь ночью на берегу и смотришь на лунные отблески, золотистой дорожкой протянувшиеся по поверхности моря, а с дискотеки за твоей спиной раздается убогое и однообразно-бессмысленное «тынц-тынц». Помещающее всё созерцаемое тобой визуальное великолепие в контекст какой-то инфернальной петросяниады, вымывая из него красоту и осмысленность. Что делать в таком случае? Вопрос риторический: чаще всего ум подталкивает людей бежать, не в силах противостоять этому сочетанию непреодолимой тупости и ее размеренного упорства. Однако существует и другой способ. Десемантизация.

– Вот об этом можно поподробнее? –  улыбнулась Маша.

– Представь себе, что ты слушаешь китайскую речь. Поскольку ты не знаешь китайского, она воспринимается просто как поток звуков, обладающий неясной семантикой, то есть только намеком на потенциальное значение. Можно заслушиваться ее переливами, можно угадывать паузы, отмечающие переход от одной мысли к другой, но вообще-то самое естественное в данном случае – просто не обращать на этот потенциальный смысл внимание, воспринимая речь как шум. Согласись, если это сделать, несложно в этот момент размышлять о чем-то своем, совершенно не связанном с тематикой изложения. А теперь вспомни, так ли легко простраивать собственные параллельные цепочки размышлений и одновременно активно слушать речь, допустим, мамы, на родном языке, русском?

– Вот именно с мамой – сложнее всего. Попробуй ее не послушай, – иронично протянула Маша.

– То есть, разрывая устоявшиеся цепи семантической интерпретации и переставая воспринимать слова мамы как наделенные серьезным смыслом, слыша в них просто «бла-бла», мы обретаем новую свободу ментальных действий. Так? – спросил Гена.

– Примерно так, – кивнул Артур. – А если это получается, возникает закономерный вопрос – можно ли провернуть подобную процедуру десемантизации, с «тынц-тынц»-ритмом на пляже? Ответ – да. Однако для этого нужно осознанно оперировать с теми, обычно неосознаваемыми, пластами восприятия, которые затрагиваются структурой музыки, задавая определенное состояние, аспект приятия разворачивающейся под ее звуки жизненной ситуации. Выясняется, что это тоже семантика, только другого уровня. Более глубокая, чем слова.

Как можно выйти на этот уровень, определяющий уже обертоны – счастливые или нет – восприятия окружающего жизненного контекста? Например, посредством медитации. Серьезным – и, кстати, вполне измеримым – результатом будет возможность «проигрывать» внутри любую выбранную тобой осознанно мелодию, сохраняя верность ее эмоциональному настрою – слушая при этом «снаружи» любую чушь. Даже запредельно-разрушительные для психики орудия массового аудио-поражения формата Верки Сердючки или Филиппа Киркорова. Без раздражения и желания заткнуть уши и убежать. Так сказать, отстоять свой пляж. И свою лунную дорожку.

– Неплохо. Кажется, я начинаю понимать… – откликнулся Гена.

– А теперь представь себе, что можно сделать следующий шаг – и провернуть нечто подобное с аспектом, в котором ты все воспринимаешь эмоционально. Просто понять это, разумеется, недостаточно. Достижения теоретической мысли должны быть закреплены в живом, трепещущем восприятии. Если ты добрался до некоторого осознания, очень важно, чтобы следующим шагом стала его так называемая седиментация – то есть инкорпорирование достигнутого прозрения в само мировосприятие, в стекла "внутренних эмоциональных очков", сквозь которые ты смотришь на мир.

В результате можно добраться до такого глубокого и фундаментального уровня, который позволит ресемантизировать весь воспринимаемый тобой мир в целом, который – если разобраться – является такой же нелепой и убогой псевдо-петросяновской поделкой при сопоставлении с тем, чем он мог бы быть.

– А почему обязательно убогой? – с некоторым сомнением поинтересовалась Маша.

– По той же причине, по которой убогим является базовый для мейнстрима pop-style. Из-за "намеренной усредненности", призванной соответствовать восприятию максимально широких слоев аудитории. Его старательно и кропотливо таким производят – и старательно поддерживают, заботясь о том, чтобы эта чудовищная "ментальная попса" постоянно звучала на твоем внутреннем танцполе. Конечно же, ни о какой эстетике и тяге к прекрасному в этом случае речь не идет. Это именно хладнокровно и сознательно разрабатываемое одной группой людей против других социальное оружие. Такое же, как реклама или мода.

– Ну ладно реклама. А мода-то здесь при чем? Разве это рассуждение о социальной попсе касается желания людей красиво одеваться? – удивилась Маша.

– А при чем здесь красота? – в тон ей отозвался Артур со своего кресла. – Достаточно посмотреть полчаса Fashion TV, чтобы убедиться в том, что мода – особенно современная – абсолютно необъяснима с позиций эстетических предпочтений. Моду просто неправильно понимают. В действительности все разговоры о красоте – это всего лишь социальная мимикрия: внешний, поверхностный пласт, который сегодня, подобно тоненькой резинке стрингов, оставшейся от закрытых купальников прошлого, уже практически ничего и не прикрывает.

– А что же тогда такое, по-твоему, мода? – спросила Олеся.

– Мода – это социальный институт, специально разработанный и реализованный в Новое Время для того, чтобы замкнуть культурные коды на формирующуюся верхушку класса буржуазии.

– Ну-ка, ну-ка, это прямо-таки даже интересно, – откликнулся Гена. – А можно поподробнее?

– Можно. Начнем издалека: с отличия моды от искусства ухода за собой в узком смысле этого слова. Конечно, можно в каком-то смысле говорить о древнеегипетской моде на прически и тому подобной ерунде, но всё это будет достаточно жалко и вымученно. Мода в современном смысле этого слова появилась в Италии пятнадцатого века, вместе с банковским делом и сложным процентом, являясь одним из явлений, сопровождающих подъем нарождавшейся буржуазии как нового социального класса. Искусство же было всегда, с момента зарождения сознания. Если в искусстве еще есть какие-то – пускай во многом интуитивные – критерии различения шедевра и не-шедевра, то в моде эти критерии изначально были устранены ее основателями. В конечном счете, именно мнение «законодателей мод» и определяет, что в этом сезоне будет модным, а что нет. А потом и в следующем. Соответственно, для чего-то мода нужна была активному и предприимчивому третьему сословию, далекому от чисто эстетических идеалов. Для чего?

Окружающие молчали. Артур продолжил:

– Ответ достаточно прост – для демонстрации статуса. Мода «от кутюр» соответствует по всем параметрам статусу идеального отличительного признака статусного потребления. В самом деле, одежда всегда при человеке, в отличие, например, от дома или средства передвижения. Ее стоимость должна быть в случае haute couture запредельна для обычного смертного. Более того, обычный смертный совершенно закономерно не понимает, зачем ему «такое фуфло за такие деньги» – ведь речь идет именно о соревновании финансовых элит в игре перенаправления потоков человеческого внимания и капитала. Это экономическое различие «верхов и низов» становится совершенно непреодолимым именно в результате постоянной изменчивости моды, когда требуется каждый сезон менять одну сверхдорогую вещь на другую, чтобы не вывалиться из тренда. Не говоря уже о зыбком и конвенциональном характере самих критериев определения, что нынче модно, а что – нет, остающихся в руках определенного микросообщества. Как и в случае с образом райского пляжа, картинка "гламурного прикида" стала постоянно убегающим миражом – однако особый цинизм ситуации заключается в том, что отодвигается она другими людьми.

В результате мы и получили постепенно подмявшую под себя все остальное индустрию моды, которая является весьма эффективным инструментом управления обществом в целом.

– Слушай, очень похоже на правду. Но неужели люди не видят бредовости самой этой идеи бесконечной погони за гламуром, – поддержала Артура Олеся.

– Для кого-то эта "бесконечная погоня" – смысл жизни, – ответил он. – Поэтому относиться к этому пренебрежительно я бы не рекомендовал. Ведь мода демонстрирует сами основы современного общества потребления. Ее законы распространяются на все проявления этого общества, порождая, например, такую странную вещь, как бренды.

– Ну уж пристрастия к брендам я никогда не понимал, – откликнулся со своего кресла Гена.

– А надо бы понять... Именно понять, а не бессознательно и покорно впитывать, как задумано системой. Не так давно я сделал для себя небольшое открытие – для большинства людей бренды – это провайдеры нуминозного в их жизнь. Маленькие ворота, пропускающие из бесконечных пространств трансцендентного «ветерок свободы». Абсолютно в том же смысле, в котором раньше провайдерами были религии.

Человек сегодня рассказывает друзьям и близким о том, как все ахнули от новой кофточки или об удовольствии, которое он испытал, попробовав новый сорт кофе в «Старбаксе» так же, как раньше говорил о снизошедшем на него в церкви откровении или явлении божества во сне. Для него это действительный и неиллюзорный прорыв к новым, манящим сферам опыта. Если бы древнегреческий пантеон реинкарнировал сегодня, то он несомненно воскрес бы в качестве сакрального ребрендинга: ЗАО «Зевс» или «Марс» LLC.

– Кстати, "Марс" прекрасно себе существует, – улыбнулась Олеся.

– Я в курсе. Сникерсы производит, – отозвался Артур. – Поэтому люди и делятся бесконечно друг с другом этими брызгами нуминозности, обсуждая шмотки и сумочки – поскольку полностью и безвозвратно оторваны от каких-либо других, более широких его каналов и источников. Вместе с этими разговорами, подобно рабочим пчелам, они переносят и распыляют друг на друга пыльцу размножающихся брендов. Совершенно этого не осознавая.

– Оторваны от других источников, ты говоришь. Но кто же их оторвал? Кто запретил? А как же творчество? Искусство? – спросил Гена.

– Да точно так же, – улыбнулся Артур. – Они его потребляют: люди вывешивают свои снимки на фоне Джоконды в Инстаграмм так же, как голые ноги с видом на море или новый слоеный мохито со светящейся трубочкой. Как еду, сфотографированную в ресторане. Для них, чтобы получить свои крупицы нуминозности, важен сам акт потребления чего-то, признаваемого всеми шедевром, личные ощущения при этом совершенно не важны; главное, чтобы зарекомендовавшие себя бренды от искусства предоставлялись качественными провайдерами. Лувром (тм), например. Или Эрмитажем (R). Никакого воздействия собственно на семантику восприятия большинства людей произведения искусства теперь не оказывают. Они не смещают и не перестраивают сознание. Поэтому и смотреть как на искусство люди готовы на всё, что угодно: хоть на новый Айфон, хоть на кучку говна на Красной Площади – лишь бы окружающие признавали это модным.

– Честно говоря, мне такое трудно понять, – передернула плечами Маша.

– И мне было трудно, – кивнул Артур. – Но в действительности разгадка проникновения в эти жизненные миры проста: большинство людей настолько ниже "ватерлинии", отделяющей восприятие произведения искусства через призму понимания от обычного животного "пяленья", что их ум в момент созерцания картины просто не совершает никаких актов, которые могли бы привести к нахождению внутреннего источника радости в принципах восприятия прекрасного – на чем, собственно, нормативное произведение искусства и должно быть построено.

Как бы мы, сидящие здесь, к этому ни относились, рынок брендов сегодня – это далеко не игрушки. Это действительно в некотором радикально серьезном смысле борьба за человеческие умы. Как в книгах серии «Positioning: the battle for your mind». Шутка ли? Ведь перераспределением рынка решается вопрос о том, кто будет поставщиком последних крупиц нуминозного в жизнь людей, полностью лишенных других его источников.

– Хорошо. Но почему люди настолько тупы, что не замечают этого? – спросил Гена.

– Они не тупы, они управляемы. Дело здесь не в глупости, а в предварительном заключении в "мировоззренческий загончик".

В основании современной западной цивилизации лежит принцип экспертности. Если ты не компетентен в чем-то, не имеешь соответствующего образования и диплома – просто не занимайся этим, не высовывайся из своего загончика. Все равно ты не профессионал и не выдержишь предполагаемой конкуренции. Проявляется это на всех социальных уровнях – и особенно очевидным становится при анализе взаимоотношений родителей и детей. В ходе которых и происходит подключение ребенка к стандартным, прописанным культурой, способам получения легитимного удовольствия от получения нового опыта. То есть закрываются все лазейки к нуминозному. Человек помещается в "загончик для молоднячка".

Если в России родители пока еще могут воспитывать ребенка более-менее свободно, то на Западе обязательно есть квалифицированные педагоги и социальные службы, которые берут эту функцию в свои экспертные руки. И социальные службы эти сильны и законодательно принудительны. То есть даже на уровне таких базовых явлений, как семья, люди уже не совсем вправе самостоятельно определять будущее своих детей.

В результате почти 500-летнего вымывания всех функций, позволяющих обрести хотя бы относительную независимость, на текущий момент западный человек лишился контроля над своей жизнью, получив вместо этого возможность ничего особенно не делать и ни о чем особенно не думать. Быть не-экспертом. Потребителем, которого полностью обслуживает социум. Тем самым был по-настоящему реализован идеал общества потребления.

В России это не так выражено, однако у нас эту благородную миссию превращения человека в топинамбур взяло на себя государство. Пришедшему в 90-е ему на смену рынку было несложно немного скорректировать свою стратегию для того, чтобы перехватить рычаги управления из его железных клешней и спокойно перенаправить всё в брендовое русло.

– Да, – откликнулся Гена, – поэтому и полезно путешествовать. Для того чтобы иметь возможность сравнивать образы жизни и картины мира, вколачиваемые в головы в разных странах. Находить разницу и делать далеко идущие выводы.

– Ага. Поэтому особенно интересно, как вы будете оценивать всё происходящее, когда вернетесь домой, – ухмыльнулся Артур. – Я полностью согласен: туристические зоны являются особыми регионами бытия. Это еще одна причина жить на теплом берегу. Ведь, если вдуматься, международные курорты с их интернациональной мешаниной являются на текущий момент весьма редким шансом проскользнуть в социально-экзистенциальный зазор между разными системами и выбраться из своего "загончика". Причем, шансом серьезным, закрепившимся и отвоевавшим себе относительно защищенный статус в международной правовой системе.

Артур замолчал и отхлебнул чай из стоящей перед ним кружки. Ответом ему были серьезные, готовящиеся к предстоящему испытанию, взгляды обнявшихся Гены и Маши.

© А. С. Безмолитвенный, 2016

 

You have no rights to post comments