la-costeПосле долгой душной панганской ночи, заполненной криками тайских боевых петухов, почему-то не способных дождаться рассвета, Артур встал несколько помятый: под утро ему приснилось, что он фотографировал новую книгу Пелевина на смартфон: страница за страницей – образы были настолько реалистичными, что после подъема ощущение усталости от проделанной работы железобетонной плитой придавливало обратно к кровати. Во сне эту напряженную деятельность поддерживало ощущение вселенской значимости изложенной в тексте информации, но по пробуждению память сохранила только название книги –  «Клаустраховка».

Для того чтобы «заземлиться», он решил хлебнуть с утра немного стандартного информационного бульона, которым ежедневно кормится основная часть человечества.

На внутреннем жаргоне это называлось «сходить в народ» – посмотреть, какими образами сейчас насыщается семантическое пространство социума. Безусловно, просмотр телевизора был самым быстрым, глубоким и качественным способом приобщения к масс-культуре, однако даже получасовое погружение в пучину телеэфира бросало неиллюзорный вызов чувству брезгливости. После этого хотелось только одного – срочно промыть мозг под душем. Поэтому обычно он ограничивался коротким просмотром интернет-рекламы на самых популярных сайтах.

Первый же клик не разочаровал: «Голосуй за оранжевого!» – возвещал огромный баннер, ненавязчиво вводя в сознание фундаментально-эсхатологическую по своей значимости войну одутловатых шоколадок разных оттенков. Следующая движущаяся картинка призывала отдать предпочтение куртуазному маньеризму левой палочки «Твикс» в противовес экспансивной агрессии правой. И в данном случае трудно было усомниться в предельной значимости поставленной перед потребителем дилеммы.

Артур подумал о том, что акты политического волеизъявления в структуре современного постмодернистского общества примерно настолько же осмысленны, как и выборы, предлагаемые этими рекламами. Основная задача и в том, и в другом случае – свести все к набору абсолютно бессмысленных и несущественных противопоставлений, заведомо не оставляющих человеку ни шанса на адекватность.

Затем его взгляд упал на стилизованного синего колобкообразного Эйнштейна, который, однообразно подпрыгивая на пакетике молочка с указкой, рекламировал какую-то плюшевую муйню в пенсне и с бантиком – и рука почти автоматически потянулась к крестику в правом верхнем углу страницы. На сегодня определенно было достаточно.

Социальное посмертие Эйнштейна было весьма показательным: лучшая судьба, на которую мог рассчитывать в обществе человек, долгие годы конституирующий себя концептуальным мыслителем, выстроивший свою жизнь как прорыв к тонким интеллектуальным состояниям, – заключалась в том, чтобы завершитьсуществование подчеркнуто толерантно-безмозглым клишированным персонажем масс-культа, редуцированным до раскрашенного шарика на пакетике детского молочка; рядом с изображениями младенцев в ушастых шапочках и кучевыми облачками их куцых пиктографических мыслей.

День выдался крайне ленивым, знойное солнце и внутреннее состояние не предполагали ничего другого, кроме расслабленного баклажанинга на пляже с последующей затяжной сиестой в номере.

Вечер же Артур решил провести с разноязычной компанией фрик-экспатов в баре «Амстердам». В этом месте в основном курили, иногда без особого энтузиазма перемежая этот вполне самодостаточный процесс несколькими вежливыми репликами под легкий хаус – так здесь было принято. European style. Время от времени в «Амстердаме» бывала достаточно интересная компания и даже музыка, однако в этот раз, похоже, не повезло. От нечего делать Артур уже решился было на заведомо бессмысленный разговор с основательно накуренной американкой, как вдруг его взгляд привлекла материализовавшаяся из темноты окружающих террасу зарослей лысина, секундой позже обретшая очертания человека в белой флуоресцентной маечке. Руки пришельца были по плечи испещрены татуировками, изображавшими крокодилов перед телевизором, цепко сжимающими в передних лапах джойстики от Playstation. На груди болталась массивная золотая цепь с логотипом Lacoste. Судя по реакции окружающих, многим здесь он был знаком.

– Иннокентий – шагая навстречу Артуру и протягивая загорелую жилистую руку, бодро представился лысый – В миру Инок.

– Артур – поприветствовал его Артур в ответ, будучи единственным русским на террасе, несколько удивившись такой прицельной избирательности нового знакомого. Очевидно, индикатор соотечественников работал у него столь надежно, что не оставлял простанства для сомнений – А почему не Кеша?

– Фамилию мою ты не знаешь. А то не стал бы таких вопросов задавать. В курсе истории Лены Головач? Нет? Давай расскажу. Представь себе девочку по имени Лена, с вполне себе невинной фамилией Головач. Родилась, живет, никого не трогает, готовится к поступлению в школу. А теперь – внимание – первого же, едрить, сентября ее вызывают к доске. Злая учительница открывает журнал, щурится и произносит по всем канонам: сначала фамилию, потом имя. Секунду пребывает в ступоре. А потом, понимаешь, естественная эмоциональная реакция берет верх – и она прыскает со смеху. Класс, разумеется, лежит. И всё, понимаешь? Карьера Лены в новом коллективе теперь складывается вполне определенным образом. Сразу становится ясно, как жизнь богата на скрытые и неочевидные с первого взгляда подставы…

– Понятно. Тогда про твою фамилию даже спрашивать не буду. Тем более, что и мне в этом плане на редкость повезло.

– Это как?

– Чепоцкин.

– Понятно… Chepozz’ kin’ – ты же у нас просто король! Что поделываете, вашество, в нашей захолустной деревеньке?

– Я, знаете ли, самозанятое лицо. Занимаюсь, в основном, собой.

– Ну а я, наоборот, преимущественно другими. Может быть, слышал, журнал одно время для русскоязычных дауншифтеров издавал – «Шоппинг ауэр»[1]?

– Нет, не слышал.

– О нем мало кто знает, совсем ограниченным тиражом выходил. Но, как говорится, был широко известен в узких кругах.

– Верю. А почему только для русских? Судя по названию, легко мог бы для всех экспатов пойти.

– Почему для русских, спрашиваешь? Вместо ответа давай лучше историю расскажу: встретил я тут вчера в «Севен-Элевене» на кассе калдыря. Ночью. Настоящего такого, всамделишного тайского калдыря с жесткой, ороговевшей рожей, красными глазками и кривыми черными зубами наружу.

И что же? Заметив фаранга, калдырь прелестно улыбнулся, продемонстрировав обратную сторону своих черных зубов, и неожиданно сказал ими «I’m sorry». Понимаешь? «I’m sorry»-на! От калдыря! Представь такое в «Пятерочке» где-нибудь в Химках. Вот этим они все от нас и отличаются. Не пошел бы у них мой журнал. Только для русских. Straightly!

– Тебя послушать, окажется, что русские как-то радикально отличаются от всех остальных.

– Именно. Вот мы сейчас с тобой базарим, а они поглядывают и прислушиваются – видишь? Так что даже от пива и косяков своих отрываются. А почему? Эмоциональность их, понимаешь, наша удивляет. Эмоциональность, етить! Да мы просто живем еще, в отличие от них.

– Прямо-таки великорусский шовинизм какой-то.

– При чем здесь шовинизм? Чистая объективность: они же все в постмодернизме живут, причем, не только экспаты, но и сами нативные тайцы. А русские, слава богу, еще даже толком в модерн не вошли.

Кеша так выделял приставку "пост" в слове "постмодернизм", что у Артура невольно возникало ощущение, что все главное для него уже осталось в прошлом. Как при информационной перегрузке, когда мозг не успевает обработать сигналы, и возникает «эффект титров» – кажется, что ничего принципиально значимого уже не случится: ты завершил основную часть прохождения сюжета и играешь в необязательную бонус-игру, от которой, в общем-то, ничего не зависит.

– Ой ли? У тебя вот наколки с крокодилами за Плейстешном из премодерна?

– Ты, я смотрю, Дугина не читал? В общем, суть не в крокодилах – просто жить мы не стесняемся. На полную катушку. В отличие от них. А чего нам стесняться? Кого? Русский человек, пребывающей большей частью в естественном мировоззрении, вообще в глубине души сомневается, существует ли внешний мир, и не является ли все происходящее его алкогольной галлюцинацией. Поэтому и душа нараспашку.

– Думаешь, такой душевный солипсизм только русским свойственен? Возьми, например, индусов – вот уж где премодерн. Самый что ни на есть традиционный.

– Индусы не сверлят дырочки в души друг друга. Не тот уровень близости.

Артур вопросительно приподнял бровь.

– В любом обществе есть допустимый уровень близости. Уровень, который принят как базовый и естественно возможный. У русских он характерно высок. Отсюда и душевность.

– Да, а еще один из самых высоких уровней близости встречается на зоне и в армии.

– Вот именно! И это одна из причин, по которым у нас еще не забыли о том, что такое реальность.

– То есть ты такие проявления реальности одобряешь?

– Реальность просто есть. Как ее можно одобрять или не одобрять? Ну и потом – не эти ли эмоциональные пинки являются причинами всех наших достижений? Без чувствительного толчка под ребра человек даже жопу от дивана не отдерет.

Неожиданно, глядя в глаза Кеше, Артур вдруг представил, как может выглядеть мир его глазами: перед внутренним взором всплыл до ужаса яркий образ неплохого и понимающего в общем-то человека, загнанного суровой жизнью в ситуацию, когда надо постоянно судорожно что-то делать (например, защищать свою задницу от посягательств или лютого мороза) – а расслабленность, созерцательность и разнообразные творческие действия, не направленные непосредственно на выживание, кажутся запредельным по уровню зажранности буржуйством. Получалось до неприличия стройная и логичная картина реальности, в которой психике приходилось деформироваться, искажаться, перестраиваться, обтекая брутальный внешний фактор – как тело обтекает место травмы – просто для того, чтобы мобилизовать тушку на нужные для каждодневной борьбы за жизнь действия. Очевидно, далее эта структура закреплялась как необходимый мотивационный механизм, который, с точки зрения бессознательного, стоило поддерживать в первую очередь. Иначе – холодная и голодная смерть.

При таком восприятии через определенное время человек уже перестает верить в то, что и для него некогда были возможны другие – более приятные, чем постоянно ощущаемый паяльник в заднице –  способы самомотивации, распространяя это обобщение на всех окружающих. К этому моменту он уже действительно не в силах что-либо изменить в сложившейся структуре своей психики. Потому что любое изменение по инерции будет осуществляться тем же паяльником...

Видя, что собеседник глубоко о чем-то задумался, Инок посчитал это предвестием близкой концептуальной победы и усилил нажим:

– Да и о чем мы базарим вообще: какой-то «душевный солипсизм»-на. Это все абстракции, далекие от жизни: человек не может на практике придерживаться солипсизма. Только в теории.

– Серьезно? Хм… Знаешь, на что наш разговор, с моей точки зрения, похож со стороны? Ты упорно пытаешься мне объяснить, что Мойдодыр – это всего лишь раковина. А я вот, напротив, считаю, что не все так просто с хромоногим и кривым – и каждый по факту живет в своем абсолютно солипсическом мире.

moid– Обоснуй.

– Скажи, откуда ты узнал, что именно означает слово «Мойдодыр»?

– Как откуда, от мамы слышал. Она мне в детстве Чуковского читала, окончательно ломая неокрепшую психику.

– По описанию можно сформировать несколько совсем разных образов. Как ты узнал, что стоит выбрать для Мойдодыра именно тот, которым сейчас реально пользуешься для его представления?

– Ну, в книжке картинку видел. А еще в мультике. Да чего уж там – в рекламе «Мифа».

– Ты же, как умный человек, понимаешь, что это всего лишь представление художника или дизайнера. Почему мы должны ему доверять и представлять Мойдодыра именно так, а?  Давай я тебе тоже историю расскажу. Реальный случай, лично со мной был, еще в Москве. Иду я мимо какой-то стройки на Воробьевых Горах и замечаю название компании ген. подрядчика – «Мойд Одыр». Не правда ли, совсем по-другому теперь то же сочетание букв воспринимается? И представление другое возникает? Далекое от классического светлого рукомойника.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Давай пойдем дальше. Такие базовые категории, как «пространство», «время» –  как ты себе их представляешь? Здесь-то художник картинки нарисовать никак не сможет. И вместе с тем, в твоем сознании они определенно существуют. В виде смыслов. Похожи ли они на то, что понимает под этим другой человек?

– Не знаю. И, если честно, меня это не очень интересует.

– Как же так, ты ведь больше другими интересуешься – сам говорил. Получается, что если даже такие фундаментальные вещи, как пространство и время, можно сказать, опоры реальности, могут разными людьми восприниматься по-разному – как Мойдодыр – то вообще все, из чего соткан субъективный мир, является глубоко личным солипсическим представлением. Дело доходит до того, что нельзя не только передать другому свой способ восприятия мира – в линейной плоскости обыденных понятий трудно даже локализовать и уверенно осознать само это радикальное отличие жизненных миров друг от друга.

– Тебя послушать, так вообще понимание невозможно. Как же мы тогда общаемся?

– «Эффект радуги».

– То есть?

– Конвенциональная иллюзия понимания, обусловленная сходством физиологии. Радугу в солнечный и дождливый день человек, по сути, показывает только себе: её существование связано с особенностями зрения и зависит от конических фоторецепторов в глазах; для других живых существ, не имеющих подобных конусов-колбочек, радуга вообще не существует. Таким образом, когда ты смотришь на радугу – ты создаешь её. 

То есть разные люди могут одновременно «видеть» радугу и даже относительно синхронно указывать на нее пальцами только из-за совпадения специфического устройства их глаз и зрительного анализатора. А совпадение это задается генетикой, которая почти на 99% общая. Теперь попробуй продолжить эту логику. Представь себе, что наши субъективные реальности пересекаются для того, чтобы пообщаться, только с помощью реальности внешней и ее атрибутов: таких, как материальные предметы, устройство тела и т.д. Без опоры на эти общие факторы, которые нас объединяют, понимание действительно было бы невозможно.

– Да какая разница, чем все это объясняется? Не уводи от темы. Мы про наших и не-наших изначально говорили. Значит, физиология у русских общая – не такая, как у иностранцев.

– Ты же знаешь, что физиология в этом плане не играет решающей роли: можно и китайского ребенка забрать у родителей, воспитать в русской семье и полностью «русифицировать». Тоже будет дырочку сверлить.

– Значит, дело в культуре. Наша культура просто мощнее и многограннее.

– А вот здесь я с тобой соглашусь. Человек, сумевший выжить и сохранить рассудок в нашей агрессивной социальной среде, действительно должен быть многогранным и мощным. Я за это русских экспатов очень уважаю. И даже согласен с тобой и с Дугиным относительно оплоскоснительного воздействия модерна и постмодерна на эту многогранность. Но подумай вот о чем: не за эту ли невозможность вписаться в общие рамки и быть предсказуемыми нас так не любят за рубежом? Попробуй посмотреть на одномеризацию и оплоскостнение человека в обществе постмодерна с другой стороны – это не только зло, но и благо.

– В смысле?

– Да, социум делает человека в некотором смысле одномерным, удобным для управления, но представь себе, что его длительной и кропотливой работы по переделке психики людей просто не станет – тогда, встречая любого человека, ты вынужден будешь иметь дело с непредсказуемо многомерным и абсолютно ортогональным тебе существом. От которого непонятно, чего ожидать. То ли в морду даст, то ли сказку расскажет на незнакомом языке. Даже для того чтобы просто нормально поговорить, мы неизбежно жертвуем своей многомерностью и становимся немного «плоскими».

Это дилемма, которая делает возможным сам «эффект радуги». Отсюда есть всего два выхода – и оба используются на настоящий момент разными слоями общества: первый заключается в том, чтобы вводить унифицирующий социальный код, который сделает каждого предельно предсказуемым, а второй – наоборот, в том, чтобы разрабатывать гибкость и вариабельность своей способности к интерпретации и донесению смысла. Что дает нам эдакого супер-коммуникативного монстра, способного взаимодействовать с кем угодно и когда угодно.

Поверь, среди европейцев, особенно переехавших жить в Азию, немало людей, сделавших ставку на второй способ. Всем нам приходится выбирать свой набор пресетов в этой опасной игре по самотрансформации. 

– О как тебя штырит-то! Ты прям наркотик! То-то я и смотрю – даже меня оттопыривает.

– А?

– Есть и у меня тут одна концепция. Человек – это наркотик бытия! – торжественно провозгласил Кеша, поблескивая белками глаз и маечкой в меняющемся свете стробоскопов.

Артур, предчувствуя что-то интересное, улыбался и мочал, кивая.

– Представь себе, что бытие, бытие в целом, закидывается нашими отдельными тленными существованиями как дорожками. Они ведь и похожи на дорожки в некотором смысле – метафорически выражаясь, тропинки в снегу времени. И дальше, понимаешь, начинается самое главное: задача бытия в том, чтобы как можно дольше не слезать.

– Хм, это не лишено смысла.

– Еще бы! Более того, на развилках бытие борется само с собой за право выбрать как можно более вштыривающую дорожку. Это называется «успешной самореализацией», обычно с яхтами, виллами, шлюхами и самолетами. Основная задача человека при этом – постоянно закидываться впечатлениями, которые и выводят бытие из состояния равновесия. То, что происходит с бытием вне дорожки настолько пресно по сравнению с обжигающим потоком жизни, что оно раз за разом предпочитает возвращаться к такому вот перверсивному самостимулированию.

– Интересная у тебя метафизика.

– Ага. Именно так. Интерес – или новизна – и является той самой важнейшей смысловой составляющей существования для бытия в целом. Есть интерес – штырит. Нет – отстойный тухляк и ломки. Кто бы ни рассыпал там, наверху, эти дорожки, он очевидным образом заскучал в последние десятилетия и вшпаривает лошадиными дозами. Бытию откровенно скучно, и оно отчаянно пытается развлечься чем-то новеньким. Сам посуди, как ускорился поток событий в исторической перспективе «премодерн, модерн, постмодерн». Последнее, по всей видимости, уже является своеобразным отходняком после передоза. Но даже отходняк заканчивается – темы истощаются. И вдруг бац – и появляешься ты с этим своим концептуальным солипсизмом. И запускаешь целый новый виток спирали на переосмысление.  Теперь понятно, почему тыChepozz’ kin’ – иногда достаточно и одной щепочки для королевского прихода.

– Спасибо – польщенно улыбнулся Артур. – Сочту за комплимент. И знаешь, на тему опасности постмодерна я с тобой согласен. Постмодерн захватывает изнутри, приучая к уровню игр, который заведомо ниже, чем уровень актуальной реальности.

– Интересно. Это как?

– Если посмотреть на жизнь в аспекте игрового процесса, что очень близко к твоей концепции штыринга, игры в обычной реальности – футбол, шахматы, гольф, не говоря уже об играх в работу, социальный статус и т.д. –  ужасающе долги, скучны и тягостны своей необратимостью.

В отличие от этого в виртуальной реальности игры быстры, насыщены большим количеством фасцинативных событий и мимолетны, не оказывают серьезного болевого или депрессивного воздействия на играющего. По крайней мере, так кажется сначала.

Если предложить ребенку выбирать, он почти всегда выберет компьютерную игру.

В результате уже через несколько лет привыкания к виртуальности, к мышлению, заточенному под решение выдуманных задач в заботливо разработанных кем-то искусственных рамках, у человека формируется установка к «клиповому» сосредоточению внимания – на несколько секунд, level one, затем перескок – и снова на несколько секунд, после чего следует еще один перескок, level two, и так далее. А структура «реального» действия в мире предполагает сосредоточение совершенно иного порядка и гораздо более длительную концентрацию для достижения успешности. Да и уровней как таковых нет.

Вот и мается современный человек – от телевизора к играм, от игр к музыке, от музыки к новостям в социальных сетях, от новостей к книге.

– О! Я это и называю отходняком постсовременности.

– Ну вот. Ты когда-нибудь замечал, как резко меняется самоощущение, если на полпути к офису человек вдруг обнаруживает, что забыл мобильник? Как без рук, правда? А почему это так? Не только потому, что мобильник сегодня – это центр социальной коммуникации, и без него труднее созвониться и договориться о встрече. Самое главное – возможность чтения, игры и разнообразные плееры, которые в нем уживаются. Без мобильника вниманию просто не во что будет играть весь день. Сознание лишается привычных опорных точек для концентрации, и вся «мелкоблочная» клиповая структура, на которой держалось внимание, разваливается. Остается только растерянное сползание во внутреннюю пустоту, сулящее лобовое столкновение с невыносимым осознанием иллюзорности всех игровых целей и достижений.

Так элита ловит людей постмодерна в ловушку судорожного перепотребления – надо же постоянно покупать новые гаджеты, наращивать частоту процессоров и выкладывать новые фотки еды и шмоток в Инстаграм.

– Подсаживает на все новые и новые дорожки.

–  Да. К вопросу о том, куда все эти дорожки ведут. Представь себе, что наш мир в целом – такая же игра, симулятор жизни, поймавшая нас в ловушку увлекательности. И над-реальность, «окончательная реальность», о которой так часто говорят буддисты, присутствует в твоем восприятии прямо здесь и сейчас – так же, как фоновое восприятие окружающих экран предметов, звуков и запахов, ощущение джойстика в руках присутствует в момент самого глубокого погружения в игровую реальность. Просто она тебе совершенно неинтересна.

Инок надолго задумался, устремив пристальный немигающий взгляд на изображения крокодилов на своих руках.

Или – медленно проговорил он – ты настолько бесправен в этой над-реальности, что просто ныряешь в личную, приватную под-реальность пиксельного экранчика от осознания своего бессилия.

После этого, не говоря ни слова, пожал руку Артуру и бесшумно растворился в окружающих площадку кустах.

 А. Безмолитвенный © 2015



[1] Игра слов: Shopping (англ.) – шоппинг, au?er (нем.)  – кроме. 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить