Дверь машины открылась, и на сиденье рядом с Артуром устало плюхнулась Олеся. Одного взгляда на нее в зеркальце заднего вида было достаточно, чтобы понять, насколько она раздражена.

– Уфф… Сейчас вела группу «серьезных» туристов из США при бабле, и ощутила, что постоянно как будто внутренне сжимаюсь перед ними. Очень сложно. Теперь вот в диком напряге. Не знаю, что с этим делать, – выдохнула она, захлопывая дверь.

– Например, поработать с фантазмом Я, – откликнулся Артур, трогаясь с места.

– А что именно с ним не так? – подняла брови Олеся.

– Скажем, то, что сознательно он не удерживается тобой при общении. Из-за этого и неуверенность, и напряг. Самая частая вещь на свете, – невозмутимо продолжил Артур. – И так будет до тех пор, пока ты не подчистишь все эмоциональные цепи, заложенные в детстве разными «доминантными обезьянами».

– Доминантными обезьянами? – с удивлением переспросила Олеся.

– Ага, – улыбнулся Артур. – Аналогия здесь весьма прозрачна. Давай рассмотрим обезьянью стаю: павианов, горилл, шимпанзе и т.д. В ней, как правило, есть лидер. За счет чего держится его или её власть? Что лидер делает?

– Наверное, проявляет силу?

– Может быть. Но это не сделает власть устойчивой. Всегда будет вероятность того, что какая-нибудь обезьянка замыслит переворот – и, начав строить планы в этом направлении, однажды действительно свергнет лидера. То есть недостаточно просто проявить силу, нужно каким-то образом закрепить достигнутые позиции в стае. Что для этого делает лидер? Деформирует эмоциональные контуры окружающих обезьян так, чтобы фантазм, возникающий у них по его поводу, воспринимался как нечто предельно грозное и опасное. Чтобы сама попытка подумать в направлении того, чтобы поднять на него лапу, вызывала ужас и замешательство. Только в этом случае можно рассчитывать на некоторую устойчивость власти.

А как этого добиться на практике? Только внеся и закрепив искажение в фантазм Я, от которого выстраивается поведение – так, чтобы это искажение продолжило и дальше удерживать «обезьяну снизу» от нежелательных поползновений по жизни. Вкрадываясь в каждое действие и каждое ощущение. Участвуя при оценке каждого плана.

– И что, это так легко удается сделать?

– Не всегда, и не так легко, но достаточно часто удается. Просто потому что лимбическая система обезьян предполагает возможность такого перепрограммирования. Имеет специфическую «дыру», уязвимую для подобного типа трансляций фантазмов. В чем-то эволюционно такая структура помогала выживать и развиваться, например, обеспечивая единый вектор мотивации всей стае, исходящий от вожака. Ты уже догадываешься, что я хочу сказать дальше – лимбическая система человека в этом отношении достаточно похожа на обезьянью.

– И в детстве мы импринтируемся такими вот фантазмами доминантных «обезьян сверху», предназначенными для того, чтобы искажать, выворачивать и выбивать из состояния самоопределения наш собственный эмоциональный контур? – медленно произнося каждое слово, произнесла Олеся, вскинув на Артура взгляд, в котором отражалось новое понимание.

– Да, – кивнул тот. – Так мы становимся послушными. Можно сказать, это что-то наподобие эмоционального вируса, проносимого через поколения, в результате заражения которым человек теряет произвольность в управлении своим эмоциональным контуром. Причем, вирус этот часто даже не нужен в качестве оружия тому, кто им заразил – например, маме или папе – они сами являются просто переносчиками, и были так же бессмысленно и беспощадно инфицированы в своем детстве.

– Как этот вирус ощущается изнутри?

– Как неодолимое влечение к тому, чтобы подстраиваться под эмоциональный контекст общения и соответствовать ему. Особенно, если этот контекст определяется доминантной особью. Постоянно фоново нащупывать то положение, ту самооценку, которые определяет тебе в своем восприятии значимый другой – и подстраиваться под этот фантазм, для того, чтобы не противоречить ему и случайно не войти в конфронтацию на эмоциональном уровне. Чаще всего происходит это на бэкграунде сознания, абсолютно бесконтрольно. В случае публичных выступлений, например, неопытные ораторы мандражируют именно из-за этого паттерна, который оказывается перегружен большим количеством разных людей в аудитории, каждый из которых обладает своим набором разноречивых оценок.

– И что с этим делать?

– Постепенно прояснять и исправлять с помощью семантического контура эти искажения эмоционального. А затем реседиментировать новые паттерны, закрепляя и автоматизируя их. Всё, как обычно, по стандартной методике, – улыбнулся Артур.

– Слушай, а я правильно понимаю, что в разные эпохи этот вирус доминантной обезьяны обретал разные формы и проявления? – спросила Олеся.

– Да. Например, когда-то отсутствие вируса «обезьяны снизу» у себя и возможность пользоваться им для влияния на других называлось «честь». Что такое честь? Сегодня это понятие почти выветрилось из лексикона, однако в 19 веке оно было очень актуальным. Настолько, что из-за него стрелялись и выходили замуж. Или не выходили. Честь – это и есть признанное обществом, легитимное право быть «обезьяной сверху». У кого была честь? У дворян. Была ли честь у крестьян или рабочих? Нет. У торговцев? В данном аспекте достаточно своеобразно смотрится современная ситуация...

– Я догадываюсь… – улыбнулась Олеся. – Из-за этого же вируса люди сегодня так подвержены всем этим критериям денег, тачек, яхт, социального положения и т.д.?

– Именно. Потому что от демонстрации каждого из этих символов окружающим им становится немного лучше – чуть ослабевает хватка фантазма необходимости позиционирования себя как «обезьяна сверху». То есть при покупке дорогой вещи, конечно же, самым важным является завистливый и уважительный взгляд другого. Именно это вызывает эффект временной эмоциональной «отдушины». Однако вскоре он выветривается, и необходимо начинать заново. Стабильно работающей отдушиной является лишь реальная власть. Например, статус судьи. Или депутата. Однако, как ты, наверное, догадываешься, там есть свои проблемы.

– Ага. И этот вирус доминантной обезьяны ответственен за негативные эмоции в целом?

– За некоторую их часть. Для того, чтобы точно понять, какую – надо прояснить, что такое негативные эмоции в целом, и благодаря чему они возникают. Если вкратце, то негативные эмоции вызываются бессилием от невозможности совладать с проблемой имеющими средствами, вписаться без повреждений в крутой поворот жизни. Появление этих эмоций равносильно внутренней аварии.

– Можно это пояснить?

– Вспомни ситуации, когда ты чувствовала раздражение или злость. Почему это происходило?

– Ну… Причин было множество, – протянула Олеся.

– Да, но все они так или иначе сводились к тому, что тебе не удалось справиться с ситуацией, не выпадая в это негативное состояние. Понимаешь? Если вернуться к предыдущей метафоре, животному злость нужна, чтобы прорваться силой сквозь препятствия, активировав стратегию «бей или беги». Человеку же, живущему в условиях всепроникающей социальной взаимозависимости, злость, как правило, только мешает. А возникает она чаще всего из-за невозможности повлиять на поведение другого человека. Или на свое собственное поведение, легко и элегантно изменив его так, как хотелось бы. Если бы это изменение всегда удавалось, если бы человеку было так легко и просто вписываться во все внутренние эмоциональные повороты, никакой злости не было бы. Было бы фоновое приятное, бодрое, легкое состояние.

– Ага. И поэтому состояние улучшается, стоит только понять, как на самом деле можно реально разрешить свою жизненную ситуацию?

– Да.

– Но с помощью чего осуществляется эта оценка: смогу ли я разрешить свою жизненную ситуацию имеющимися в распоряжении паттернами или нет?

– С помощью эмоциональной «прикидки». Что такое «прикидка», ощутить достаточно просто: например, она проявляется в случаях, когда ты стоишь под турником и прикидываешь, допрыгнешь или нет. Или когда ты прикидываешь эмоциональное состояние другого человека по выражению его лица и другим внешним проявлениям. Так вот, при подъеме по эмоциональной шкале эта прикидка становится все более и более точной. Если же эмоциональное состояние невысокое, то наоборот – прикидки становятся все более размытыми и неточными, детализация этого паттерна снижается. Нас, конечно, в большей степени интересует навык «прикидки» по отношению к своим же собственным паттернам. Например, семантического контура. При работе по их исправлению она должна быть предельно точной.

Так вот. Эта «прикидка» на самом деле представляет собой эмоциональный параллакс.

– Эмоциональный параллакс? – переспросила Олеся.

– Да. На эмоциональном контуре тоже есть подобие параллакса. Если он сходится, у человека достаточно точные «прикидки», больше уверенности в своей способности совладать с ситуацией и в связи с этим – позитивное, высокое эмоциональное состояние по шкале. Если не сходится – то негативное, низкое. Зависимость достаточно простая: чем выше по шкале, тем «тоньше» и «точнее» состояние. Это дает большую глубину детализации «ощупываемых» с помощью эмоционального параллакса психических структур, большее разрешение.

– Чему это соответствует по ощущениям? – спросила Олеся.

– Более точной «прикидке», – улыбнулся Артур.

– Но речь ведь идет о параллаксе, который задается на эмоциональном контуре и эту «прикидку» обеспечивает. Получается, будто есть некий общий паттерн, который следит за консистентностью всех qualia в параллаксе. Их непротиворечивостью и точным схождением. И если эта консистентность сохраняется, удается поддерживать нужную точность, то он выдает «ок, мы неплохо справляемся с жизнью» – и состояние улучшается. Так? Что же является этим более общим наблюдающим паттерном?

– Ты удивишься, но этот паттерн и есть ментальный, или семантический, параллакс, который прямо сейчас в паре с эмоциональным параллаксом и обуславливает твое общее состояние. Он может сходиться лучше или хуже, давая тем самым информацию о точности эмоционального параллакса, который его определяет. Тем самым один параллакс является корректирующим и замыкающим паттерном для другого.

– Я думала, что этот замыкающий паттерн и есть интуиция… – протянула Олеся. – А что же в таком случае соответствует интуиции?

– Интуиция – это точность замыкания интегрирующего параллакса на четвертом контуре, с одновременным сведением данных от двух «внутренних глаз»: эмоционального и семантического.

– Ага. Она просто на уровень выше, чем я думала. То есть для улучшения интуиции необходимо достичь предельной точности как эмоционального, так и семантического контуров? – спросила Олеся.

– Да.

– И как же этого достичь?

– Постепенно подправляя одним контуром паттерны другого. Шаг за шагом. Например, в медитации. Плодом правильно реализуемой медитации должно стать повышение эмоционального состояния и его «утончение». Если этого не происходит, значит, ты делаешь что-то не так. Критерий достаточно простой, ясный и однозначный.

– А повышаться оно должно от того, что, наконец, удалось вписаться в поворот, в который раньше получалось только врезаться? – уточнила Олеся.

– Именно. Это и происходит, например, при достижении более глубоких, чем обычно, уровней шаматхи – однонаправленного сосредоточения. Поэтому глубина концентрации является критерием достаточной тонкости и точности работы каждого из контуров.

– Слушая тебя, недоумеваешь, а зачем тогда людям вообще злиться, негодовать, ощущать вину и т.д.? Почему бы им просто не взять и не подправить работу своих психических структур?

– Если бы они могли, то, очевидно, так и сделали бы. Но большинство людей просто не может. Для этого у них недостаточно тонкие «эмоциональные пальцы». Прикидки эмоционального контура слишком приблизительны, чтобы давать нужный уровень детализации семантических структур. Что, в свою очередь, не позволяет достичь нужного разрешения рефлексивного параллакса, которое могло бы помочь четко разложить структуру проблемы на семантическом уровне. Человек чувствует это, поскольку толком не удается замкнуть эмоциональный параллакс, обеспечив его точность, и сам факт ощущения неискоренимого простым усилием затруднения вызывает еще одну волну раздражения и злобы. Которые, разумеется, ничуть не помогают справиться с затруднением. Формируя вину, злость, зависть и т.д.

– Получается, что сигнал, несколько раз в секунду пробегая по извилистым маршрутам Бутылки, подобно мотоциклисту, постоянно не вписывается в один и тот же поворот – причем, каждое такое столкновение вызывает микротравму и понижение эмоционального состояния. А исправить его траекторию у человека никак не получается… – задумчиво произнесла Олеся. – И именно поэтому все так сложно с творчеством?

– Да. Ведь творчество в полном смысле возможно только при достижении внутреннего фронтира, границы, отделяющей известное от неизвестного. На этой границе становится возможным изменение траектории и перепрограммирование контуров. То есть осознанное самоизменение. Но для того, чтобы на ней оказаться, нужно достичь предельного уровня точности обеих параллаксов – эмоционального и ментального. Этого-то, как правило, и не удается реализовать. Потому что эмоциональный контур множеством травм и импринтов приучен работать в притупленном режиме, из-за чего не может достичь своей предельной точности и семантический.

– Как это похоже на правду… – произнесла Олеся. – Но у меня ведь есть шансы?

– Не то слово, – улыбнулся Артур. – Сам факт того, что ты сейчас поняла всё изложенное и сопоставила вполне конкретным вещам в своей внутренней реальности, уже означает, что твой семантический контур осуществил рывок, обретя приращение. А значит, это позволит в дальнейшем гораздо проще обнаруживать причины, мешающие постоянно испытывать радость.  Теория обладает свойством улучшать состояние сама по себе.

 А. С. Безмолитвенный © 2018

 

You have no rights to post comments