surfВ августе погостить на Гоа к Артуру приехал давний друг по университету, Тимофей, ныне преподаватель химии в одном из питерских ВУЗов. Разместив вещи гостя, Артур расположился с ним в соседних гамаках на веранде – посмотреть на море, попить кофе и поговорить.

– Слежу за твоим фейсбуком, в курсе, что ты прожил на Бали два года, а потом вернулся-таки в родные пенаты, преподавать вот снова начал, – начал он разговор. – Как тебе Россия-матушка после затяжной тропиканы?

– Ты знаешь, в России сейчас не так плохо, как это кажется из-за рубежа. Особенно, если долго не живешь на родине. Честно признаюсь, когда возвращался, больше всего волновался по поводу быдла. Быдла, усиленная концентрация которого вокруг – в магазинах, на улицах и в подъездах – со времен юности так меня доставала. Однако, вернувшись обратно в Россию, я обнаружил, что большая часть быдла просто исчезла с горизонта. Либо буквально, либо в переносном смысле – отодвинувшись социально. Всё как-то устаканилось само собой. 

А ведь раньше эти ребята действительно казались мне чуть ли не вселенским злом, – по всей видимости, Тимофей оседлал своего любимого конька, отчего его голос возвысился и окреп. – Еще Лоренц отмечал, что всем стадным животным присуще воспринимать прямую, незамаскированную агрессию как признак уверенности. Ну, ты знаешь, об этом его эксперименты с рыбками гольянами. Лоренц вырезал им передний мозг и довольно быстро выяснил, что гольян без переднего мозга выглядит, ест и плавает, как нормальный; единственное существенное отличие состоит в том, что ему становится абсолютно безразлично, следует ли кто-то из его товарищей за ним. Изувеченный гольян, лишенный возможности предугадывать негативные последствия своих действий, решительно выплывал из косяка – и вся стая двигалась следом за ним. То есть как раз из-за своей безмозглости он становился несомненным лидером.

Также и с раздражавшим меня в юности быдлом. В школе «подъездное пацантрэ» и было такими гольянами, увлекавшими внушаемую и впечатлительную часть детишек в никому не нужные опасные приключения типа прыжков с третьего этажа на асфальт или выбивания окон школьного туалета, а вот после ее окончания и выхода в «серьезную жизнь» ситуация резко изменилась. Кто-то просто умер от передоза или захлебнулся в блевотине, напившись до полного отключения лобных долей мозга. Кто-то попал в иерархичные сети организованной преступности и надолго сел, осознав, что в мире есть «еще более обрезанные» гольяны, чем они. А большая часть просто стала обычным стадом. Я недавно Юру Раздолбина встретил, одного из хулиганов нашей школы, так он теперь работает на заводе, даже не пьет, подвязался, в шизотерику вот ударился.

– Ничего удивительного. Ты тоже пользуешься словцом «шизотерика»? – улыбнулся Артур.

– Да. Прочитал где-то, по-моему даже у тебя – и прилипло. Кстати, раз уж ты причастен к этому концепту, хотел спросить: как ты считаешь, почему вообще народ так любит малопонятные и совершенно неприменимые в жизненной практике мантры наподобие «чакр», «третьего глаза», «ченнелинга»?

– Это схлопывание некоторых граней понимания. Представь себе, что ты не Тимофей Морбатов, ВУЗ-овский преподаватель, а обычный трудяга, который, возвращаясь после работы домой, просто устало жамкает по выключателю в коридоре, не желая задумываться о том, как именно ток позволяет гореть лампочке.

Весь твой жизненный путь при таком сценарии является плодом теоретической пассивности и нежелания дублировать мир в сознании – прилагать усилия для создания своей личной структурной карты реальности, состоящей из переплетения причинно-следственных связей. Ты вырос, получил работу, женился, пользуясь такими жизненными стратегиями, которые исключали вскрытие и осознание существующей в мире причинности. Начиная с некоторого возраста, такой «неконцептуальный» способ взаимодействия с миром становится необратимым, за ним начинает проявляться стойкое экзистенциальное ощущение: даже если какая-то глубинная логика во всём окружающем и существует, шансов на разумное и осмысленное её воссоздание с самых основ, с фундамента лично у тебя уже просто нет.

А тут предлагают способ отношения к миру, который как раз и основан на позициях, разделяемых тобой до этого всю жизнь. И – плюс ко всему – выясняется, что огромное количество людей разделяют их вместе с тобой, не желая допускать в сферу своего мышления реальную объяснительность. Убедительно обрисовываю?

–  Более чем, – кивнул из своего гамака Тимофей.

–  Вот. А если ты будешь ставить под сомнение – или, не дай бог, осмеивать – шизотерические постулаты и убеждения, для людей, разделяющих их, изнутри, это равносильно попытке отобрать последнюю надежду, единственный свет в конце туннеля. В общем, варварскому, злобному действу. Ибо в этих сахасрарах и муладхарах для них аккумулируется и схлопывается без надежды на прояснение всё то сложное, тонкое и труднообъяснимое, к чему мы с тобой, скажем, можем подобраться только годами медитативной практики и сложными теоретическими рассуждениями.

– М-да. Отсюда и подспудное отношение к нам, как к врагам народа. Ты замечал, что высокореализованные люди, как правило, считаются широкими слоями общественности дармоедами?

– Еще бы. Человек, начинающий глубже понимать принципы работы своей психики и по этой причине погружающийся в удовольствие, активно работающий над тем, как привнести еще больше устойчивой радости и осознания в жизнь и тем самым повысить реальное качество её проживания, и должен вызывать у окружающих ощущение развлекающегося бездельника. Скажем так – для них он дхармоед.

– Неплохо. Прямо-таки поедатель дхарм как реальной несущей основы для наших впечатлений? 

– Отличие такого дхармоеда даже не в том, что он хавает дхармы – это вынужденно делает каждый – а в том, что, в отличие от многих, он имеет возможность выбора того, что попадет в его меню. Собственно, с осознанной разборчивости в том, посредством каких гештальтов воспринимать всё окружающее, и начинается путь устойчивого, кумулятивного саморазвития.

– Ну хорошо. И как же, по твоему, запускается этот восходящий тренд? – поднял бровь Тимофей.

– Очевидно, нащупыванием своего баланса.

– Что именно ты называешь балансом?

– Проще всего, наверное, будет определить баланс так: это нахождение своего острия восприятия – оптимальной грани между детализацией и количеством поступающих извне впечатлений.

– А можно подробнее?

– Можно. Представь себе упомянутого Юру Раздолбина образца пятнадцатилетней давности: славных времен, предшедствующих его шизотеризации; скажем, на образцово-показательном отдыхе в Турции с друзьями. Что мы увидим? Скорее всего, тотальное ужиралово и заплыв во все тяжкие: танцы на барной стойке с последующим сблевыванием на нее же, пьяные ночные покатушки с открытыми окнами и full-on музыкой на арендованной машине, которую мотает по встречке. Интересно, зачем ему именно такой наплыв впечатлений? А теперь вообрази других людей – которые, наоборот, приняв чего-нибудь эдакого, скромно сидят себе дома и слушают психоделический эмбиент или вообще лежат в постели, стараясь создать условия, максимально приближенные к сенсорной депривации. В чем разница между ними? Чего они ищут? Вторые, я имею в виду.

– Наверное, углубления в свои ощущения.

– Да. Давай проясним, что это углубление на практике означает. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что в интересах каждого такого человека не просто нахвататься максимально крышесносных перцепций, как твой старый знакомец Юра, а нащупать новый, более тонкий баланс между объемом потока внешних впечатлений и их детализацией. Так сказать, разрешение, в котором они выводятся на внутренний монитор сознания.

– Конечно. Кстати, говоря о крышесносности – с ним тоже все не так просто. Очевидно, что эффект переполненности восприятиями возникает не из-за обилия самих сенсорных впечатлений – ведь их примерно одинаковое количество и дома, и на самой людной улице. На сетчатку глаза и на внутреннее ухо поступает примерно одинаковое количество сигналов. Видимо, дело в чем-то другом. Не все, что расценивается как впечатление, имеет сенсорную природу.

– Да, ты прав. Действительно, часть мозга, заведующая интерпретацией и опознаванием сенсорных данных, тоже оказывается в некотором смысле для сознания внешним поставщиком впечатлений. Попадая в категорию «снаружи», как и сами внешние объекты, и глаза, уши и нос, которые позволяют их воспринять. Итак, вернемся все-таки к «нашим бананам»: цель медитирующих, в том числе и в измененных состояниях сознания, – остановиться на имеющейся границе детализации, хорошо прочувствовать ее – и продвинуть чуть дальше. А критерием, как и в остальных случаях, будет выступать чувство удовольствия от расширения возможностей. Удовольствия, похожего на то, которое сопровождает нас, например, в ситуациях, когда нежданно-негаданно ощущается улучшение остроты зрения.

– И где же во всей этой истории пресловутый баланс?

– Баланс и заключается в достигнутой степени детализации. И у каждого эта степень своя – в зависимости от нейрофизиологии мозга и особенностей тех жизненных задач, которые приходится решать. Заметь, речь идет о динамическом балансе – не просто о фиксации разрешения в одной позиции, а об умении «подкручивать глубину резкости» произвольным усилием. Ведь от этой глубины зависит, ни много ни мало, само состояние осознанности. В метафорическом смысле человек и является передовой разработкой природы в построении системы поддержания устойчивого самосознания через создание тонкой системы постоянно настраиваемого баланса. Чем длиннее линейка пробегания бегунка детализации – тем шире и устойчивее сознание.

Ведь только подумай – до человека, насколько нам известно, в царстве животных не было возможности обеспечить устойчивое осознавание ни на одном из этапов эволюции. Всегда было неконтролируемое сваливание в какой-нибудь автоматизм: либо в сторону обработки жизненной ситуации, например, бессознательным эмоциональным контуром: как угрожающей или побуждающей к действию. И все это без какого бы то ни было осознавания – чистые автоматизмы поведения и такие же автоматические эмоции.

Человек – это первая более-менее удачная попытка достичь баланса на этом уровне. И реализована она через образование представления о своем Я – как маленькая площадочка, установленная на этом шатком балансе.

– Это похоже на оправдание появления концептуального мышления. Как кажется поначалу, это довольно медленная и абстрактная, не имеющая отношение к сверхбыстрой биологической реальности физических угроз и реакций, форма реагирования. Зачем же она нужна? И почему, однажды появившись, закрепилась в мире так быстро и основательно?

Одна из точек зрения основана на том, что концептуальное мышление относительно независимо от боли и прочих физиологических факторов, которые делают поведение животного линейным и прекрасно предсказуемым. Концептуальное же мышление характерно тем, что с самого начала (включая сюда и появление поддерживающего его разветвленного аппарата языка) поддерживало эту независимость.

Если рассматривать его с этой точки зрения, концептуальное мышление действительно похоже на программу, на биты и байты, складывающиеся в дигитальную упорядоченность, позволяющую удваивать мир в описании. И было оно в свое время создано именно для обеспечения устойчивости этого описания. Чтобы удерживать виртуальный объект представления и иметь возможность думать о нем в отрыве от эмоций, даже несмотря на боль или плохое самочувствие. Возвращаться к нему в памяти, изменять, копировать и так далее.

– Но если сознание является для концептуального мышления чем-то наподобие выемки в теле, жесткого диска, на котором содержатся данные, основанные на определенном языке как коде, возникает вопрос: насколько оно мое? Настолько же, насколько и программа, скаченная из интернета? Или все-таки в большей степени? Ответ – по-разному. Здесь как раз и пролегает зона вариативной изменчивости. Для большинства людей – именно настолько. Мышление является относительно независимой от них программой, которая, ко всему прочему, еще и не принадлежит им, а просто арендуется. Однако встречаются и «программисты», которые до определенной степени свободно пользуются возможностью внесения изменений в структурный код своего мышления.

– Вот и мне импонирует версия, согласно которой язык – это разветвленная система колебаний. Кстати, в подтверждение «балансовой» гипотезы происхождения сознания могу привести еще один пример из биологии: с такырной и сетчатой круглоголовкой.

Для круглоголовок необходимо, чтобы самец не спаривался с самкой, которая уже оплодотворена другим самцом. Так предписывают поступать определенные нюансы их системы размножения. Соответственно, самка должна уклониться от спаривания. Сетчатая круглоголовка в таких случаях либо убегает, либо кусает самца. Но у такырных круглоголовок – близкородственного вида – такой номер не пройдет: во-первых, такырные круглоголовки более целеустремленные, значит, тактика “убежать” потребует больших затрат. А во-вторых, они лучше вооружены, так что укусы нанесут более серьезный ущерб здоровью самца. И тогда в качестве эволюционного ответа возникает решение – коммуникативный сигнал, который самка передает самцу. Если наблюдать за их брачными играми, легко заметно, что это, в сущности, те же самые движения, что и у сетчатой круглоголовки: движения, отражающие конфликт двух побуждений – убежать и укусить. Вот только у такырной круглоголовки они носят гораздо более явный и даже гротескный характер, чем у сетчатой.

По сути, самка не хочет ничего сообщить самцу, она просто испытывает очень сильные колебания между намерением укусить и намерением убежать – настолько сильные, что самец успевает заметить этот конфликт мотиваций, и у него запускается – опять-таки, без всякого, вероятно, участия сознания – поведение “прекратить преследование”.

Возможно, это и есть тот самый гипотетический механизм формирования сознания, который так долго ищут коллеги-нейроэволюционисты. Механизм, проложенный через необходимость постоянно оценивать сложные извивы и хитросплетения сети коммуникативной взаимозависимости между разными людьми, задаваемой через язык.

– Возможно. Мне здесь, наверное, даже интереснее обратная сторона, так сказать, феноменологическая изнанка. Ведь получается, что из-за отсутствия этой устойчиво сбалансированной на море изменяющихся эмоций и побуждений платформы у животных, вполне вероятно, нет осознания себя как независимых и отделенных от мира существ. Ибо действительно, непостоянное и вечно чего-то желающее тело не может само по себе – просто в силу факта одного своего существования – быть такой площадкой. Человеческое ощущение и осознание себя в качестве независимой от всего остального мира боевой единицы, способной корректировать свои действия по мере их реализации – это настоящий шедевр природы. По сути, собака просто не может собраться до такой степени сознательной остроты в каждое из мгновений своей жизни. Не может в каком-то фундаментальном и очень глубоком смысле. Который очень важен для прояснения того, что же такое человек и прочерчивания траектории дальнейшего развития. Которое как раз-таки и лежит через утончение баланса. Утончение, способное поднять его на новые, прежде недосягаемые этажи сознательности.

– С этой точки зрения получается, что сознательность развивается через упрочнение Я. Как это сочетается с буддийской точкой зрения, согласно которой Я не существует?

– Во-первых, корректнее переводить подразумеваемое тобой утверждение все-таки как "Я пустотно". "Я не существует" – это что-то из области шизотерики постмодерна. Когда буддисты говорят, что Я пустотно, это совсем не тривиальное высказывание, как бы иногда псевдоинтерпретаторам от нью-эйджа этого не хотелось. Дело здесь не в том, что никакого Я как процесса или конгломерата нет – оно, разумеется, есть. И именно таким и предстает в самонаблюдении. Дело в глубине и детализации опыта обнаружения составного характера того, что условно называется "Я". Ситуация похожа на сложившуюся в  микробиологии последних столетий – после открытия микроскопа, позволившего взглянуть под огромным увеличением на каждую клетку человеческого тела стало ясно, что тело, воспринимаемое до этого как нечто однородное и целостное, в действительности является огромной грудой разнокалиберных клеток, каждая из которых обладает относительной автономией и может быть разложена, в свою очередь, на составляющие – вплоть до элементарных частиц, на масштабах которых начинают действовать законы квантовой физики, окончательно элиминирующие остатки всякой определенности и представлений о простоте.

Пафос буддийской мысли о Я лежит примерно в следующем контексте: если даже Я – максимально надёжное данное, которое у меня есть в опыте восприятия, – оказывается на каком-то уровне детализации не целостным, условным, собранным из частей, тогда разговор о том, что вообще значит «существовать» и «восприниматься» переходит на совершенно другой онтологический уровень. На этом уровне не существует вообще ничего из известного в традиционном смысле. 

И, следовательно, то,  что все-таки будет существующим на нем, радикально отличается от всего, что встречалось мне в качестве объекта размышления раньше. 

– Достаточно сложное рассуждение. Видимо, я сейчас не совсем в том состоянии, чтобы…

– Да. А ты замечал, что всегда немного не в том состоянии? – неожиданно быстро произнес Артур. 

– Ну зачем обижать-то? – вскинулся Тимофей.

– Дело не в этом. Никакого желания обидеть у меня нет. Просто это констатация факта – на текущий момент. Каждый из нас – и я, конечно же, тоже – по жизни почти всегда не в том состоянии, чтобы нравиться себе. Всегда есть какое-то гипотетическое, полуидеальное желаемое состояние, неясно маячащее впереди как дымка. Вызывающее сожаление и угрызения совести, «внутренней» совести. Именно поэтому обстоятельства жизни для нас так и важны – ведь мы бессознательно надеемся, что они однажды сложатся так удачно, что помогут одним волшебным прыжком заполнить этот разрыв между состояниями и достичь желанного идеала самотожества. Поэтому так трудно принять реальность эвдемонического, независимого от внешних событий, счастья. И так легко – идею счастья гедонистического. Зависимого. Что-то в нас противостоит этому – не только на уровне внешних препятствий, но и на глубинном эмоциональном уровне.

– Все это прекрасно звучит, и чувствуется, что есть глубокий смысл, но сказанное сейчас понятно еще меньше. Наверное, из-за пресловутой разницы между идеальным и реальным состоянием, – улыбнулся Тимофей.

– Ок. Давай на примерах. Есть один важный аспект эмоционального состояния, который обычно упускается из виду, просто не пеленгуется в обсуждениях – и как следствие – чаще всего и в личном осознании. Представь себе, что ты сидишь дома и вообще-то у тебя есть свободное время и желание сделать что-то творческое, но к тебе пришел сантехник и снял нахрен раковину и ванную, разворотив кафель, напачкав и, разумеется, выключив воду. И не уходит, продолжая натаптывать и тихо материться. Вообще-то он даже не претендует на то, чтобы всецело завладеть твоим вниманием. Да и не смотрит особенно в твою сторону. Просто у тебя небольшая квартира, и никак нельзя отгородиться от него хотя бы одной буферной комнатой. Скажи, ты будешь в том состоянии, чтобы сделать то творческое, что задумал? Например, писать книгу?

– Понятно, какого ответа ты от меня ждешь. Конечно, нет.

– Хотя, обрати внимание, формально ничто не мешает тебе это делать. Сантехник никак не препятствует твоей активности. Так вот. Тело с его эмоциональными паттернами и системами драйвов постоянно выступает в роли такого внутреннего сантехника, устраивая тебе разные форс-мажоры и постоянно смещая баланс, на котором реализовано сознание. Задача – этот баланс постоянно поддерживать. Всегда скользить по гребню эмоциональной волны, сколь бы мощной она ни была, вместо того, чтобы оказаться под ней.

– Отлично. Можно сказать, заповедь настоящего дхармоеда. И как это сделать?

– Выстроить независимую ни от кого систему внутреннего языка – кода, обеспечивающего значительно больший контроль над мыслями и эмоциями, чем язык внешний. Это и дает возможность избирательности в потреблении дхарм.

– А чем плох внешний язык?

– Сам по себе – разумеется, ничем. А вот если за неимением альтернативы пользоваться им, как внутренним, ситуация меняется. И в этом случае внешний язык плох по меньшей мере тем, что он не позволяет сохранить наиболее тонкие, а значит, ценные аспекты проживания сознательного опыта каждой секунды жизни твоим личным способом, в твоей собственной тональности, постоянно огрубляя и подводя под мейнстрим описание реальности. Если ты используешь внешний язык как внутренний, запоминая, а потом воспроизводя на нем отдельные моменты своего опыта, то тем самым неизбежно снижаешь детализацию восприятия, а значит и общий уровень осознанности. С этим связано еще одно любопытное наблюдение. Почему детство кажется большинству людей таким волшебным временем? Потому что эта личностная тональность на первых годах жизни, как правило, еще окончательно не потеряна.

– А потом? Однозначно теряется?

– А потом – по-разному. Кто-то умудряется сохранить ее, пронеся через все испытания. А вот большинство, к сожалению, теряют, и часто безвозвратно. С первых лет жизни нас заставляют терять свою исключительность, загрубляя, затупляя нативные способы восприятия; контекстом и умолчанием давая понять, как «правильно» описывать и оценивать свой внутренний опыт. Задавая уровень детализации, по странному стечению обстоятельств полностью совпадающий с уровнем обыденного языка. В детском саду, в школе, на продленке, при общении в коридоре, столовой, магазине, везде – и вот наступает момент, когда человек уже не помнит о том своеобразном восприятии реальности, которое было у него, так сказать, по праву рождения. Начиная всерьез верить в то, казавшееся до этого совсем уж неправдоподобно-грубым, описание мира, которое дают воспитательницы и учителя.

– Достаточно устрашающая картина у тебя получается. Получается, что несчастный ребенок не только оказывается в ситуации «один против всех», но еще и вынужден постоянно поддерживать некоторый критически важный уровень осознанности, даже если ему посчастливилось избежать пресловутого усреднения?

– Получается, что так. Разумеется, если задача сохранения личностного взгляда вообще стоит. Поэтому-то гениев и просто людей с действительно необычным творческим взглядом на жизнь так мало. Если не быть сознательным каждую секунду, есть опасность разрушения хрупкой системы баланса и погружения в пучину автоматизмов. А из-за агрессивного социального контекста автоматизмы эти, к сожалению, далеки от прожиточного минимума относительно автономного и вменяемого эмоционального состояния, предполагающего возможность хотя бы небольшого расширения сознательности.

В  итоге получаем замкнутый круг. И выход только в том, чтобы изначальным рывком достичь и дальше не терять минимальной сознательности, позволяющей в режиме реального времени – так сказать, онлайн – подвергать критической интерпретации все происходящие с тобой события. Формирование «внутреннего языка» – это и есть своего рода разделитель, отделяющий тех, у кого есть шансы, от тех, кто их уже лишен.

Впрочем, все не так уж и грустно – вспоминая оцененную тобой по достоинству первую заповедь дхармоеда, можно повторить, что это похоже на серфинг: либо ты держишься на волне, либо оказываешься под ней. Промежуточные варианты, к сожалению, сводятся ко второй альтернативе. Зато, если уж удалось устойчиво встать на доску, поддерживать достигнутый уровень дальше не так уже и сложно. Каждая секунда, проведенная в восприятии, то есть, вообще каждая секунда жизни, будет работать на тебя, подтверждая правильность выбранной стратегии интерпретации.

Настоящий дхармоед, конечно, постоянно занимается таким серфингом.

– А не настоящий? – с легкой иронией поинтересовался Тимофей.

– А не настоящий – это классический социальный зомби. Наподобие «социально-погруженных теток» от 50 лет.

– А как понять, настоящий или не настоящий ты дхармоед?

– Наверное, твой вопрос можно переформулировать «от обратного», следующим образом: как это зомбирование ощущается изнутри? Что чувствует зомби? Ну что ж, постараюсь описать, как смогу: для такого человека существует безопасное пространство, включающее изученные и многократно повторяемые ходы поведения и мысли, а за его пределами существует все остальное. Для доступа к чему нужно предварительно свериться с общественностью и убедиться, что «уже можно» – получить от окружающих подтверждение, мандат на легитимное обдумывание.

По умолчанию же все, что находится за пределами осознавания и теоретических представлений такого человека, маркируется встроенной в него системой описания реальности как «не наше»: плохое, суперсложное или просто опасное. И при этом принципиально непроверяемое самим человеком, так как попытка проверки также ощущается, исходя из рамок жизненного мира, как «не наша»: неприятная, сложная или опасная.

– И можно ли выйти из такой неприятной системы?

– Теоретически – да. Хотя и крайне маловероятно.

– А все-таки? Существует ли какая-то стратегия?

– Как и из любой другой системы описания. В действительности, большая часть проблем с выходом обусловлена абсолютной замкнутостью прохождения сигнала по циклу «то-это», «объект-представление». И проблемы эти существуют, разумеется, не только у нашего «философского зомби», а вообще у всех.

– «То-это»? Что это за цикл? Раньше не приходилось о нем слышать.

– Представь себе, что стратегия описания реальности, действующая в тебе постоянно, работает как эхолот. Запрос отправляется от чего-то, что сознание воспринимает как Я, в темную неизвестность окружающего – и возвращается  уже как ответ с информационной добычей. Отключить или приостановить этот эхолот ты не можешь. По крайней мере, сейчас. Любой человек ежесекундно проверяет реальность – и от того насколько длинной и точной окажется цепочка этой проверки, зависит его интеллектуальные способности – и как следствие, способность или неспособность справиться с набегающей на него волной жизни. Есть люди с достаточно длинной и детализированной цепочкой пробегания «то-это», поставляющей им в сознание отражение мира, так сказать, с высоким разрешением, а есть персонажи с совсем короткой и, соответственно, крайне малоинформативной секвенцией. Однако в любом случае, если только мы не имеем дела с просветленным, цепочка эта – а значит, и мысль – где-то обязательно сбивается, и не может пройти без ошибок и огрублений весь путь до конца.

– Любопытно. А почему ты называешь это «проверкой реальности»? И где здесь «то», а где «это»?

– «Проверкой» потому что именно этот цикл и определяет нашу реальность, порождает ощущение реалистичности, так сказать, «всамделишности» и «взаправдошности». Например, во сне или измененных состояниях сознания, когда он мутирует, возникает ощущение весьма четко опознаваемое ощущение нереальности. А «то» и «это» – всего лишь два условных полюса пробегания этой цепочки. Так вот для выхода за пределы замкнутого описания мира нужно обнаружить те места, где эта цепочка сбивается лично у тебя – и начать исправлять.

– А ты можешь сказать, в каких местах это происходит у меня?

– Что бы я ни сказал, вряд ли это даст тебе плацдарм для решающего продвижения, поскольку будет интерпретироваться в рамках этой же цепочки. Такие вещи невозможно передать с помощью обычного языка, на котором мы, за неимением лучшего, вынуждены общаться. Они осуществляются изнутри – и именно для достижения сверх-тонких уровней детализации, способных ухватить движение по циклу «то-это», требуется разработанный внутренний язык. Единственное, что могу предложить – это определенный способ медитации, в рамках которой ты сам, будучи умным и внимательным человеком, сможешь все это выяснить. Однако для того, чтобы понять, что и как в медитации делать, нужна будет небольшая инструкция. Тебе интересно?

– Более чем.

– Тогда надо будет принять удобную и расслабленную позу, в которой можно безо всяких проблем с мышцами провести тридцать минут. Да, если тебе не свойственны приступы сонливости, гамак прекрасно подойдет. И…

 © А. С. Безмолитвенный, 2016

 

You have no rights to post comments