surf

Россия-матушка встретила Артура неожиданными заморозками. Уже через несколько часов после приземления в Пулково он сидел на кухне у своего старого друга Тимофея, преподавателя биологии в одном из питерских вузов, поеживаясь от просачивающегося в оконную щель ночного холодка. Несмотря на формальное наступление весны, в квартире было ощутимо прохладно – особенно после тропиков. С Тимофеем они были знакомы со школы, но его пристрастие к суровым жизненным условиям и спартанскому быту несколько обескураживало.

– Тим, вот скажи, а зачем ты здесь вообще живешь? – спросил Артур, крепко обхватывая теплую кружку с чаем в попытках согреться. – Почему не переезжаешь – например, на Гоа? Помню, тебе там несколько лет назад понравилось. Мог бы сдавать эту квартиру и припеваючи жить на юге.

– Сам долго задавался этим вопросом, – ответил Тимофей, выпуская тонкую струйку сигаретного дыма к обшарпанному потолку. – И вот к чему в итоге пришел… Я тебя, наверное, удивлю – выходит, что для мотивации. В тепле я млею, тропикоз и разжижение мозгов за неделю обуревает. А в холоде вот собираюсь в кучку, думать худо-бедно получается. Да и потом, в России сейчас не так плохо, как это иногда представляется из-за рубежа. Особенно, если долго не живешь на родине. Честно признаюсь, когда возвращался, больше всего было волнений по поводу агрессивного быдла, усиленная концентрация которого вокруг – в магазинах, на улицах и в подъездах – со времен юности так меня доставала. Однако, вернувшись обратно, я обнаружил, что проблемы нет: большая часть быдла просто исчезла с горизонта. Либо буквально, либо в переносном смысле – дистанцировавшись социально. Всё как-то рассосалось само собой... Мда... А ведь раньше эти ребята действительно казались мне чуть ли не вселенским злом, – по всей видимости, Тимофей оседлал своего любимого конька, отчего его голос возвысился и окреп. – Еще Лоренц отмечал, что всем стадным животным присуще воспринимать прямую, незамаскированную агрессию как признак уверенности. Ну, ты знаешь, об этом его эксперименты с рыбками гольянами. Лоренц вырезал одной особи передний мозг, зашил и отправил обратно в стайку. Довольно быстро выяснилось, что гольян без переднего мозга выглядит, ест и плавает, как нормальный; единственное существенное отличие состоит в том, что ему становится абсолютно безразлично, следует ли кто-то из его товарищей за ним. Безмозглый гольян, лишенный возможности предугадывать негативные последствия своих действий, решительно выплывал из косяка – и вся стая двигалась следом за ним. То есть как раз из-за отсутствия тормозов он становился несомненным лидером.

Также и с раздражавшим меня в юности быдлом. В школе «подъездное пацантрэ» и было такими гольянами, увлекавшими внушаемую часть одноклассников в никому не нужные опасные приключения типа прыжков с третьего этажа на снег или выбивания окон туалета, а вот после ее окончания и выхода в «серьезную жизнь» ситуация резко изменилась. Кто-то просто умер от передоза или захлебнулся в блевотине, напившись до полного отключения лобных долей мозга. Кто-то попал в иерархичные сети организованной преступности и надолго сел, осознав, что в мире есть «еще более обрезанные» гольяны, чем они. А большая часть просто стала обывателями. Вполне семейными. Я недавно Юру Раздолбина встретил, одного из самых жестких отморозков, так он теперь работает на заводе, даже не пьет, подвязался, ребенка воспитывает, в шизотерику ударился.

– Ты тоже пользуешься словцом «шизотерика»? – улыбнулся Артур.

– Ага. Прочитал где-то, по-моему даже у тебя – и прилипло. Кстати, раз уж ты у нас эксперт в этой области, вот скажи, почему народ у нас так любит малопонятные и совершенно неприменимые в жизненной практике "мантры" наподобие «чакр», «третьего глаза», «ченнелинга»?

– Полагаю, это результат вынужденного схлопывания некоторых аспектов понимания, – серьезно ответил Артур. – Представь себе, что ты не Тимофей Морбатов, вузовский преподаватель, а обычный трудяга, который, возвращаясь после работы домой, просто устало плюхается в кресло перед телевизором с пивом.

Весь твой жизненный путь при таком сценарии является плодом теоретической пассивности и нежелания прилагать усилий для выстраивания своей личной структурной карты реальности, ее постоянной проверки и совершенствования. Ты вырос, получил работу, женился, пользуясь такими жизненными стратегиями, которые получил от общества в упрощенном и готовом виде. Они не предполагают усилий по выявлению существующих причинно-следственных связей. Начиная с некоторого возраста такой «неконцептуальный» способ взаимодействия с миром становится необратимым, на его субстрате вызревает и оформляется своеобразная экзистенциальная позиция: даже если какая-то глубинная логика во всём окружающем и существует, шансов на разумное и осмысленное ее понимание лично у тебя уже просто нет.

А в шизотерике предлагают способ отношения к миру, который как раз и основан на тщательно сконструированном упрощении. И – плюс ко всему – выясняется, что огромное количество людей разделяют его вместе с тобой. Убедительно обрисовываю?

– Более чем, – кивнул Тимофей.

– Вот. А если ты будешь ставить под сомнение – или, не дай бог, осмеивать – шизотерические убеждения, для людей, разделяющих их, изнутри, это равносильно попытке отобрать последнюю надежду, единственный свет в конце туннеля. В общем, варварскому, преступному действу. Ибо в этих сахасрарах и муладхарах для них аккумулируется и схлопывается без надежды на прояснение всё то сложное, тонкое и труднообъяснимое, к чему мы с тобой можем подбираться годами медитативной практики, с помощью сложных теоретических построений.

– Мда. Отсюда и подспудное отношение к нам, как к врагам народа. Ты замечал, что высокореализованные люди, как правило, воспринимаются массами как дармоеды?

– Еще бы. Человек, начинающий глубже понимать принципы работы своей психики и по этой причине живущий в удовольствии, активно работающий над тем, как привнести еще больше устойчивой радости и осознания в жизнь, повышая реальное качество её проживания, и должен вызывать у окружающих ощущение развлекающегося бездельника. Скажем так – для них он "дхармоед".

– Хм... – протянул Тимофей, приподняв бровь. – Я, конечно, небольшой знаток древнеиндийской мудрости... Имеется в виду "поедатель дхарм", глубинной несущей основы для наших впечатлений? 

– Что-то вроде того, – улыбнулся Артур. – Отличие такого "дхармоеда" даже не в том, что он "хавает дхармы" – это вынужденно делает каждый – а в том, что, в отличие от многих, имеет возможность выбора меню. Собственно, с разборчивости в том, посредством каких дхарм, формирующих qualia, воспринимать всё окружающее, и начинается путь устойчивого, кумулятивного саморазвития. В странах традиционного распространения буддизма благодаря институту монашества человек всегда мог получить базовые условия для его начала, просто приняв решение уйти учиться в монастырь. А в нашей, условно западной, культуре, к сожалению, закрепилось представление о том, что человек по умолчанию не имеет права на свою маленькую тихую гавань минимального спокойствия – он должен ее заслужить, для этого надо предварительно поднапрячься, мощно поработать, совершить рывок и на какое-то время «обогнать жизнь», чтобы потом, на пенсии, иметь возможность получать свой выстраданный пассивный доход. Который только и позволит стать таким "дхармоедом".

– Ну хорошо. Давай вернемся к выбору "дхармового меню". Как можно начать отличать зерна от плевел? – поднял бровь Тимофей.

– Для начала, нащупыванием нового баланса восприятия, – ответил Артур.

– Эээ... Что именно ты называешь балансом?

– Проще всего, наверное, будет определить его как нахождение оптимальной грани между детализацией и количеством поступающих извне впечатлений.

– А можно подробнее?

– Можно. Представь себе упомянутого Юру Раздолбина образца пятнадцатилетней давности: славных времен, предшествующих его шизотеризации; скажем, на образцово-показательном отдыхе с друзьями. Что мы увидим? Скорее всего, обильные возлияния, тотальное ужиралово и заплыв во все тяжкие: танцы на барной стойке с последующим сблевыванием на нее же, пьяные ночные покатушки с открытыми окнами на арендованной машине, которую мотает по встречке. В общем, классическую попытку взять обилием и силой впечатлений... А теперь в качестве противоположного полюса вообрази других людей – которые, цивильно приняв чего-нибудь эдакого, цивильно сидят себе дома в медитации и слушают психоделический эмбиент – или вообще лежат в шавасане, стараясь создать условия, максимально приближенные к сенсорной депривации. Чего они ищут? 

– Наверное, углубления в свои ощущения, – предположил Тимофей.

– Скорее всего. Хорошо. Давай проясним, что это углубление может означать на практике. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что в интересах такого человека не просто нахвататься максимально крышесносных перцепций, как Юра, а нащупать новый, более проникновенный и тонкий способ воспринимать. Для этого нужно будет на некоторое время изменить баланс между объемом потока внешних впечатлений и их детализацией. Естественно, в пользу детализации. Повысить, метафорически говоря, разборчивость, разрешение, в котором qualia выводятся на внутренний монитор сознания.

– Понятно... – выдохнул Тимофей сигаретный дым. – Кстати, говоря о крышесносности – с ней тоже все не так просто. Очевидно, что эффект переполненности возникает не из-за обилия самих сенсорных впечатлений – ведь их примерно одинаковое количество и дома, и на самой людной улице. С точки зрения нейробиологии на сетчатку глаза и на внутреннее ухо поступает примерно одинаковое количество сигналов. Видимо, дело в чем-то другом. Не всё, что расценивается как впечатление, имеет сенсорную природу.

– Именно, – с горячностью согласился Артур. – Действительно, часть психики, ответственная за интерпретацию сенсорных данных, тоже оказывается в некотором смысле для сознания внешним поставщиком впечатлений. Итак, вернемся все-таки к «нашим бананам»: цель интеллигентных психонавтов – остановиться на фронтире, достигнутой на текущий момент границе детализации восприятия, хорошо прочувствовать ее и продвинуть чуть дальше. А критерием, как и в остальных случаях, будет выступать чувство специфического наслаждения от расширения возможностей: похожего на то, которое появляется, в ситуациях, когда нежданно-негаданно улучшается острота зрения.

– Очевидно, что у каждого эта детализация своя: в зависимости от нейрофизиологии мозга и особенностей тех перцептивных задач, которые приходилось решать по жизни, – затушив окурок о хрустальную пепельницу, протянул Тимофей. – Пока не очевидно, что же во всем этом нового.

– Заметь, речь идет не просто о фиксации разрешения в новой позиции, а об умении «подкручивать глубину резкости» произвольным усилием. Полагаю, что новым является именно это усилие. Ведь от него зависит, ни много ни мало, само состояние осознанности.

– Ага... – задумчиво протянул Тимофей. – Ты знаешь, это неплохо сочетается с моим дилетантски-биологизаторским взглядом на данную область. Давай попробую изложить...

Если говорить языком цветистых метафор, мы, люди, являемся последней разработкой природы в достижении устойчивого самосознания. Ведь только подумай – до человека, насколько известно, в царстве животных не было возможности обеспечить устойчивое осознавание ни на одном из этапов эволюции. Всегда было неконтролируемое заваливание в какой-нибудь тупой автоматизм: наверняка ты знаешь про эксперименты, в которых циничные исследователи несколько тысяч раз демонстрировали лягушке изображение комара. И она несколько тысяч раз послушно выстреливала в него языком. Расписываясь тем самым в полной автоматичности своего поведения. У млекопитающих, благодаря эмоционально-лимбической системе мозга, с этим несколько получше, но любой, кто видел, как домашний кот безудержно орет и до мяса расчесывает задней лапой лишай на ухе, понимает, что и в этом случае говорить о продвинутых степенях осознанности и самоконтроля сложновато.

Человек – это первая более-менее удачная попытка достичь некоторого самоосознания. И реализована она через концептуальное, символическое представление о себе. Как кажется поначалу, это довольно медленная и абстрактная форма репрезентации, не имеющая отношение к сверхбыстрой биологической реальности угроз и реакций. Зачем же она нужна? И почему, однажды появившись, закрепилась так быстро и основательно?

Одна из точек зрения основана на том, что концептуальное мышление относительно независимо от боли и прочих физиологических факторов, которые делают поведение животного линейным и легко предсказуемым. Мышление характерно тем, что с самого начала позволяло усиливать и развивать эту независимость. Мысль "2+3=5" может удерживаться и в радости, и в скуке, и в страхе. Даже, наверное, в состоянии агонии. И правильный ответ всегда будет тем же. Если рассматривать всё с такой точки зрения, концептуальное мышление нужно, чтобы удерживать виртуальный объект в сознании и иметь возможность думать о нем в отрыве от эмоций: даже несмотря на боль или плохое самочувствие. А значит, можно возвращаться к нему в памяти, изменять и так далее.

– Да, – кивнул Артур. – А затем и передавать концептуально оформленные мысли другим. Но для всего этого необходим язык. Условно-внешний в случае передачи окружающим и условно-внутренний в случае осуществления операций с содержимым своей психики.

– Наверное, – махнул рукой Тимофей. – Но для меня сейчас это разделение на "внешнее и внутреннее" крайне сомнительно. На эту тему могу привести еще один пример из биологии: с такырной и сетчатой круглоголовкой.

Есть такие птички – круглоголовки. Так вот, для них, из-за определенных нюансов системы размножения, важно, чтобы самец не спаривался с самкой, которая уже оплодотворена другим самцом. Соответственно, самка должна уклониться от повторного спаривания. Сетчатая круглоголовка в таких случаях либо убегает, либо кусает самца. Но у такырных круглоголовок – близкородственного вида – такой номер не проходит: они лучше вооружены, так что укусы нанесут серьезный ущерб здоровью самца. И тогда в качестве эволюционного ответа возникает решение – коммуникативный сигнал, который самка передает самцу. Если наблюдать за их брачными играми, легко заметно, что это, в сущности, те же самые движения, что и у сетчатой круглоголовки: движения, отражающие конфликт двух побуждений – убежать или укусить. Вот только у такырной круглоголовки они носят гораздо более явный и даже гротескный характер. По сути, самка не хочет ничего сообщить самцу, она просто испытывает очень сильные колебания между намерением укусить и намерением убежать – настолько сильные, что самец успевает заметить этот конфликт мотиваций, и у него запускается – опять-таки, без всякого, вероятно, осознания – поведение “прекратить преследование”.

Возможно, это и есть тот самый гипотетический механизм формирования сознания, который так долго ищут коллеги-нейроэволюционисты. Механизм, проложенный через необходимость постоянно балансировать между разными эмоциональными реакциями, находящийся в постоянном "зазоре" между ними. Он и порождает концепты, понятия и вообще все извивы и хитросплетения сети коммуникативной взаимозависимости между людьми. Логичным кажется, что его развитие и утончение, должно привести к углублению осознания. 

– Логично... – согласился Артур. – Меня во всем этом интересует, скорее, феноменологическая сторона, взгляд "изнутри". Ведь получается, что из-за отсутствия этой устойчиво сбалансированной концептуальной платформы у животных, бултыхающихся в море изменяющихся эмоций и побуждений, вполне вероятно, нет осознания себя как относительно стабильных, независимых и тем самым отделенных от мира существ.

– Здорово, что ты меня понимаешь, – улыбнулся Тимофей, – не то что коллеги на кафедре. Вот и я считаю, что само по себе непостоянное и вечно чего-то желающее тело со всеми его нейромедиаторами не может быть устойчивой площадкой для возникновения сознания. Наверное, собаке просто не хватает тонкости и стабильности этого баланса между разными векторами желания, поэтому она не может собраться до человеческой степени сознательной остроты в каждое из мгновений своей жизни. Не может в каком-то фундаментальном и очень глубоком смысле. Но! – Тимофей выразительно посмотрел на Артура, – в таком случае получается, что осознанность развивается через упрочнение "Я", реализованного как процесс балансировки. Как это сочетается с буддийской точкой зрения, согласно которой "Я" не существует?

– Вообще-то, – начал Артур, – корректнее все-таки переводить подразумеваемое тобой утверждение как "Я пустотно". "Я не существует" – это что-то из области китчевой нью эйдж-шизотерики. Когда буддисты говорят, что "Я" пустотно, это совсем не тривиальное высказывание. Дело здесь не в том, что никакого "Я" как процесса или конгломерата нет – оно, разумеется, в некотором смысле есть. Дело в глубине и детализации опыта обнаружения составного характера того процесса, который условно называется "Я". Ситуация похожа на сложившуюся в микробиологии последних столетий – после открытия микроскопа, позволившего взглянуть с огромным увеличением на каждую клетку человеческого тела, стало ясно, что тело, воспринимаемое до этого как нечто однородное и целостное, в действительности является огромным конгломератом разнокалиберных клеток, каждая из которых обладает относительной автономией и может быть разложена, в свою очередь, на составляющие – вплоть до элементарных частиц, на масштабах которых начинают действовать законы квантовой физики, окончательно элиминирующие остатки всякой определенности и представлений о простоте.

Пафос буддийской мысли о "Я" выстраивается примерно в том же контексте: если даже "Я" – максимально надёжное данное, которое есть в опыте восприятия, – оказывается на каком-то уровне детализации не целостным, условным, собранным из частей, тогда разговор о том, что вообще значит «существовать» и «восприниматься» переходит на совершенно другой онтологический уровень. На этом уровне не существует вообще ничего из известного в привычном смысле. И, следовательно, то, что все-таки будет существующим на нем, радикально отличается от всего, что встречалось в качестве объекта размышления раньше. 

– Постмодерн какой-то... – проговорил Тимофей, поежившись на своей табуретке. – Я себя сейчас чувствую так, будто тонкая доска здравого смысла, на которой я до этого удерживался, с плеском ухнула в эмоциональные пучины. 

– Для того чтобы этого не происходило, и сборка мира оставалась гибкой и подконтрольной, буддизм как раз и предлагает развивать пресловутый баланс в медитации, – улыбнулся Артур. – Тут есть еще один важный аспект, который обычно упускается из виду. Представь себе, что ты сидишь дома и вообще-то у тебя есть свободное время и желание сделать что-то творческое, но к тебе пришел сантехник и снял нахрен раковину и ванную, разворотив кафель, напачкав и, разумеется, выключив воду. И не уходит, продолжая натаптывать и тихо материться. Вообще-то он даже не претендует на то, чтобы всецело завладеть твоим вниманием. Да и не смотрит особенно в твою сторону. Просто у тебя небольшая однокомнатная квартира, и никак нельзя от него отгородиться. Скажи, ты будешь в том состоянии, чтобы сделать то творческое, что задумал? Например, писать книгу?

– Понятно, какого ответа ты от меня ждешь. Вряд ли.

– Хотя, обрати внимание, формально ничто не мешает тебе это делать. Сантехник никак не препятствует твоей активности. Так вот. Тело с его эмоциональными паттернами и структурой желания постоянно выступает в роли такого внутреннего сантехника, устраивая тебе разные форс-мажоры и постоянно смещая баланс, на котором реализовано сознание. Задача – этот баланс постоянно поддерживать. Всегда скользить по гребню эмоциональной волны, сколь бы мощной она ни была, вместо того, чтобы барахтаться под ней.

– Отлично. Можно сказать, заповедь настоящего дхармоеда, – улыбнулся Тимофей. – И как это сделать?

– Выстроить независимую структуру внутреннего языка, обеспечивающей контроль над мыслями, – пожал плечами Артур.

– А чем плох обычный "внешний" язык?

– Сам по себе – разумеется, ничем. А вот если за неимением альтернативы пользоваться им как внутренним, ситуация меняется. И в этом случае внешний язык плох по меньшей мере тем, что он не позволяет сохранить наиболее тонкие, а значит, ценные аспекты экзистенциального опыта в твоей собственной тональности, постоянно огрубляя и подводя под мейнстрим описание реальности. Если ты используешь внешний язык как внутренний, кодируя, а потом и воспроизводя с его помощью отдельные моменты своего опыта, то тем самым неизбежно снижаешь детализацию восприятия, а значит и общий уровень осознанности. Превращаясь постепенно в Юру Раздолбина. С этим связано еще одно любопытное наблюдение: ты задумывался, почему детство кажется большинству людей таким волшебным временем? Потому что эта личностная тональность на первых годах жизни, как правило, еще окончательно не погребена под катком упрощенной кодификации.

– А потом? Однозначно теряется? – прищурился Тимофей.

– А потом – по-разному. Кто-то умудряется сохранить ее, пронеся через все испытания жизни. Это своеобразный экзистенциальный героизм. Но в подавляющем большинстве случаев она, к сожалению, теряется, и часто безвозвратно. С первых лет жизни общество побуждает отказываться от нативных способов восприятия; контекстом и умолчанием давая понять, как «правильно» описывать и оценивать свой внутренний опыт. Задавая уровень детализации, по странному стечению обстоятельств полностью совпадающий с уровнем обыденного языка. В детском саду, в школе, на продленке, при общении в коридоре, столовой, магазине, везде, – и вот наступает момент, когда человек начинает всерьез верить в то, казавшееся до этого совсем уж неправдоподобно-грубым, описание мира, которое предлагают воспитательницы и учителя.

Впрочем, всё не так уж уныло – и в этой сложности есть своеобразный драйв, ведь искусство дхармоеда, удерживающего баланс на эмоциональных подъемах и спадах, похоже на сёрфинг: либо ты держишься на волне, либо оказываешься под ней. Промежуточные варианты, к сожалению, сводятся ко второй альтернативе. Зато, если уж удалось устойчиво встать на доску, поддерживать достигнутый уровень дальше не так уже и сложно. Каждая секунда, проведенная в состоянии высокой осознанности, будет работать на тебя, подтверждая правильность выбранной экзистенциальной стратегии.

Настоящий дхармоед, конечно, постоянно находится в режиме такого ментального серфинга. Своеобразной разновидности випашьяны, реализованной на перепадах состояния.

– Ну, если разных гуру послушать... Сегодня кто только медитацией не занимается, – ухмыльнулся Тимофей.

– Да, к сожалению, под медитацией сейчас понимается невообразимое месиво из всего со всем, – кивнул Артур. – Это прискорбно. Поэтому так важна тщательная инструкция, доступно и по шагам описывающая, что и как именно делать, предлагающая четкие критерии... Такая медитация достаточно сильно отличается от обрыдлого жупела нью эйджевских «борцов с умом», где, наоборот, основная заповедь – никаких критериев, никаких инструкций. 

– И ты эту инструкцию можешь дать?

– Могу попробовать, – пожал плечами Артур. – Но с условием необходимости твоей собственной, независимой проверки всего предлагаемого. Будучи умным и талантливым человеком, ты сам сможешь всё прояснить. Интересно?

– Более чем, – кивнул Тимофей.

– Тогда отправимся, как потеплеет, на природу для решающего эксперимента...

 © А. С. Безмолитвенный, 2016

 

You have no rights to post comments