CtrlНа этот раз «высшее гоанское общество», как саркастично окрестили себя члены клуба «Буддильник», собралось в Морджиме. В новом джус-центре, открытом в этом сезоне Кешей под неброским, но запоминающимся названием – «Урфин Джус».

Над двухэтажным рестораном горделиво реял транспарант, на котором алым цветом по-русски было начертано: «Куй, Моржовка, пока горячо!» и висел традиционный для здешних мест портрет Путина. Очевидно, такое сочетание отлично работало для привлечения соотечественников – поскольку, несмотря на начало сезона, свободных столиков на первом этаже уже почти не осталось.

– Бодро у вас в Моржовке туристический сезон начинается, – слезая со своего железного коня, протянул руку Артур ожидавшему его ресторатору.

Иннокентий широко улыбнулся и, пожав протянутую руку, проводил гостя на второй этаж, где в ротонде с видом на океан уже собралась вся компания.

Артур сразу заприметил пустующие «качели-гамак» и не замедлил заполнить их, покачиваясь за пределами общего круга, в центре которого ароматно дымил кальян и происходили манипуляции по передаче мундштука.

Кеша, на правах хозяина, задал мажорную ноту в обсуждении:

– Вот я и сам задаюсь вопросом: почему, собственно, Гоа так популярен у наших? Настолько, что в сезон напоминает какой-нибудь курорт Краснодарского Края от обилия соотечественников. Ведь посмотреть объективно – ничего особенно примечательного здесь нет. Опять же, если с Таиландом сравнивать – грязь, медленный интернет, вороватая полиция. Если спросить олдскул-лонгстейеров, то они, как правило, отвечают, что живут здесь из-за пресловутого «духа Гоа». Но что это за дух? Вот здесь показания расходятся.

– Я думаю, дело в контроле, – откликнулся Артур со своих качелей. – Точнее в его отсутствии. На Гоа он до недавних пор был значительно более слабым по сравнению со средним по планете. Отчасти как раз из-за вороватого попустительства полиции, отчасти из-за реальной неспособности местной власти справиться с проявлениями постмодерна.

– Загнешь, как всегда, что-нибудь… Это как понимать? – выдыхая клубы кальянного дыма, поинтересовался Иннокентий.

– Если посмотреть на Западную Европу, Японию и Штаты – там уже несколько десятилетий царствует постмодерн. Со своими специфическими ограничениями и структурами контроля. Если взглянуть, например, на Новую Гвинею – возможно, мы обнаружим там отдельные, чудом сохранившиеся, островки премодерна. Северная Корея, скажем, это почти чистый модерн. А практически всё остальное на земном шаре размазано в зыбком мареве археомодерна, в котором разные слои перемешиваются и наслаиваются друг на друга. Например, Россия. Или Индия. Авторитарные в целом страны, в которых еще не завершен процесс модернизации, и при этом бедность, полудикость и архаика основной массы соседствует с шикарными яхтами, кабриолетами и виллами живущей в постмодерне элиты.

Так вот Гоа, в отличие от Индии в целом, – это аж археопостмодерн, где изначальное смешение усугубляется феерической нашлепкой психоделической контркультуры, прилетевшей с Запада. А закономерное недовольство oldschool-фриков тем, что все испохабилось в последние годы, вызвано почти завершившимся на текущий момент откатом нашего любимого штата к общеиндийским стандартам контроля.

– А хорошего-то в этом… археопостмодерне чего? – спросила Маша.

– Для большинства приезжавших на Гоа до конца 90-х годов и может быть даже середины нулевых это было возможностью начать в своей жизни всё сначала: с первобытных костров на берегу моря – но с достижениями современной подпольной фармацевтики и музыкальной индустрии. Без посредничества разного рода мутных государственных механизмов, которые обычно и не дают этому симбиозу шаманства и музыки расцвести и реализоваться. Именно сочетание примитивности с откровенным постмодерном и создало этот неповторимый коктейль под названием «дух Гоа». Почти по МакКенне и МакКлюену – archaic revival в рамках отдельно взятой global village. Рождалось это всё усилиями хиппи и пост-хиппи, бежавших от запрета на психоделики в своих родных странах на загнивающем Западе. Они-то и нащупали в последнее десятилетие XX века ту алхимическую смесь, которая сформировала Shpongle, Hallucinogen, Infected Mushtoom, Astral Projection и гоа-транс как стиль в целом.

На Гоа всё еще ощущаются отголоски того прорыва метафизического загончика, который здесь не так давно произошел. И этот прорыв, и выстроенные на его основе "горизонтальные" социальные иерархии с самого начала зарождались как оппозиция, в тени официальных структур, и поэтому обладали определенным иммунитетом к механизмам государственного контроля, который позволил им хакерским образом проникать в тайные каналы социальной подложки. Гоа стал на короткое время подпольным социальным лифтом – но не в обычной иерархии, а в своей, теневой. Как сказал бы Коупленд, для космополитической элиты бедноты.

В этом – основное отличие Гоа от Ибицы, которая сразу же позиционировалась как топовое место для раскованной золотой молодежи, соответственно, предоставляя шансы на продвижение только тем, кто уже и так достаточно удачно родился. Именно поэтому Гоа как магнитом притягивал в конце прошлого века молодых, концептуально продвинутых, несогласных и бедных – намеками на обещание того, что и сегодня для них еще есть шанс в этом мире. Шанс выйти из-под контроля, обойти систему и занять свое место в теневой интеллектуальной иерархии.

– А с контролем-то все-таки это как связано? – настойчиво улыбаясь, допытывалась Маша.

– Ответ не так прост, как хотелось бы. И требует углубленного погружения в понимание того, что такое контроль вообще и как он реализован в современном обществе.

– У нас стаффа для кальяна еще много. Так что времени сколько угодно. Смело продолжай! – поощрил Артура Кеша.

– Хорошо. Давайте начнем издалека, с моих любимых китайцев. Если вы когда-нибудь видели организованную группу китайских туристов, то просто не могли не отметить свойственную им «муравьиность»: умение воспринимать друг друга как части целого – своеобразного человеческого муравейника. И это молчаливое взаимопонимание, безусловно, помогает: все мы знаем о победах и успехах Китая, который на текущий момент – без пяти минут крупнейшая экономика планеты и вообще следующий мировой гегемон. Однако это же им подчас и мешает – и о проблемах, составляющих горизонт жизненного мира рядового китайца, мы знаем гораздо меньше. Только иногда проскакивает что-то странное в средствах массовой информации про эксперимент с "социальным рейтингом", устрашающе похожим на кибернетическую антиутопию – и круги на воде расходятся. А что там, под поверхностью, в черепной коробке каждого отдельно взятого китайца, не совсем ясно.

Так вот. Проблемы "муравьиного" социума начинаются именно с этой открытости. Открытости психики для воздействия и контроля. Ведь если подойти к этой теме с другой стороны, абсолютная открытость предполагает также и абсолютную власть. Условно говоря, китайская община в лице ее предводителей до некоторой степени может определять мысли и желания каждого ее члена. Независимость в таких условиях крайне относительна. И самое удивительное для нас заключается в том, что это не исключение, а вообще-то норма по умолчанию для человеческих сообществ.

В свое время Западная Европа, по всей видимости, стала первым в мировой истории цивилизацией, которая выбрала другой путь – специализацию на техниках закрытости, способных экранировать психику отдельного человека. Эта линия привела к появлению рационального субъекта западного типа – относительно автономной и независимой боевой самодвижущейся социальной крепости.

Никакого автономного субъекта на Востоке никогда не было. У жителей Юго-Восточной Азии, как все вы знаете, совершенно другое отношение к понятию «приватного» и «своего». Например, и китайцы, и тайцы, и индусы обожают «толпиться»: собираться группками и проводить так долгое время. Это особенно заметно на дорогах в праздники. Также они «любят» жить коллективами, а не поодиночке в изолированных коробках, как мы. Отсюда же распространенное обвинение европейцев в «закрытости» со стороны представителей культур Востока – при том, что приехавший из Люксембурга в горный Китай изучать дзогчен человек может быть сколь угодно искренним. Открытость в этом смысле, подразумевающем психическую конституцию, и искренность как намерение, родившееся в рамках этой конституции – совершенно разные вещи.

Поэтому нам, косвенным наследникам западноевропейской цивилизации, достаточно трудно нащупать в себе состояние открытости, позволяющее неиллюзорно проникаться чувствами и намерениями других людей и транслировать им свои. С другой стороны, благодаря этому мы гораздо лучше отстроены от внешнего контроля.

– Подожди. То есть, ты хочешь на полном серьезе сказать, что это считывание возможно? Телепатия... – не без ехидства в голосе поинтересовался Гена.

– Я бы скорее назвал это "эмпатией в обратную сторону" – т.е. почти принудительным индуцированием эмоций, состояний и намерений в сознании другого. На этом уровне выстроен контроль социума за индивидом в азиатских обществах. Он, конечно, тоже далек от совершенства – и сплошь и рядом ушлые азиаты находят способы от него отвязаться. Особенно сегодня, во времена глобализации и всеобщего смешения. Но основа приблизительно такова.

– А на Западе, значит, всё по-другому? – подхватил вопросительный тренд Петя.

– Да. По-другому. При этом Запад разработал свою систему контроля, еще более глубокую и принудительную. Мнение о том, что Запад-де взращивает индивидуалистично-ориентированных суверенных эгоистов, реализующих по жизни только свои цели, далеко от реальности. На самом деле западное общество в действительности так же не заинтересовано в выращивании полноценной индивидуальности, как и восточное. Появившаяся в результате почти тысячелетней операции по дистилляции и возгонке субъекта в Европе самодвижущаяся боевая крепость имеет врожденные эксплойты, дефекты самоконтроля. Дефекты, которые все-таки делают ее скрыто управляемой. На уровне кода желаний и стратегии принятия решений. Отличие в том, что западного человека этот модуль управления инсталлируется на уровне «прошивки» и затем периодически обновляется по «социальному вай-фаю». Именно за «отвязкой» от этой управляющей системы некоторые, начинающие что-то подозревать, белые люди и приезжали на Гоа. В то время как восточная стратегия удержания всех членов сети в постоянной синхронизации в этом плане гораздо эффективнее. Она в некотором смысле "оффлайновая", так что даже такое социальное экранирование не помогает.

– И как же происходит эта инсталляция? – раздался голос Гены с противоположной стороны кальянного облака. – Я имею в виду, на Западе.

– Через формирование "внутреннего контролера". Грубо говоря, если всё детство человека принудительно заставлять выполнять с усилием каждое действие в жизни, вместо того, чтобы позволить ему делать это произвольно, спонтанно и самостоятельно, через некоторое время у него сформируется механизм самопринуждения, "внутренний контролер". При этом будут вывернуты и скособочены все мешающие его работе нативные "органы" эмоциональной и ментальной структуры. В метафорическом смысле, естественно.

В результате мы и получаем «вывих самоконтроля» психики. И повальное отвращение к контролю как к явлению, процветающее в new age, вне зависимости от того, чей это контроль и на что направлен. Вместе с тем, контроль – это просто агрегация всех элементов управления в едином центре. То есть вообще-то – источник внутренней целостности. И принципиальным становится вопрос о том, в чьих он руках. Конечно, плохо, если контроль – в руках неведомых "социальных программистов".

– А когда в наших собственных руках – хорошо? – поинтересовалась Маша.

– Я считаю, что да. Хорошо, – уверенно ответил Артур.

– И что, так легко его вернуть?

– Может быть, и нелегко. Но в принципе возможно.

И если такая задача поставлена, особую значимость приобретает понимание того, как этот контроль устроен сейчас – по какой схеме и какими именно способами. А способы достаточно сложны. И сложность эта нужна именно для того, чтобы запутать любого, кто подступается к подобным вопросам, и создать у него впечатление неразрешимости данной проблемы – а значит, и бессмысленности попыток ее осознания. 

– И ты дашь нам это понимание: как система устроена сейчас? – поинтересовался Гена.

– Метафорически – за минуту. Если совсем коротко, контроль системы над человеком начинается тогда, когда операциональный уровень субъекта ниже уровня ситуаций, возникающих в рамках жизненного мира, намеренно созданных для него. И, соответственно, без принятия «гуманитарной помощи» извне человек просто не способен с ними справиться. А вместе с "гуманитарной помощью", как это принято в таких случаях, идет и основной контингент, оккупирующий территорию.

А вот для разворачивания и пояснения этой метафоры понадобиться достаточно много времени.

Если раньше, в модерне, принуждение реализовывалось брутально-лоботомически, силой, то теперь неглупые политтехнологи постмодерна начали постепенно раскапывать отдельные блоки коллективного бессознательного, позволяющие делать это тоньше, техничнее и без особого пафоса. Пользуются они при этом стратегией, которую условно можно назвать трипл-байнд.

Если вы в курсе, кто такой Грегори Бейтсон, тогда наверняка слышали о дабл-байнде. Double bind – это двойное послание, недоброе вменение обязанности выполнять инструкцию, данную одновременно с ее отрицанием. Классический пример дабл-байнда – фраза «приказываю тебе не выполнять моих приказаний». В реальной жизни, конечно, всё несколько сложнее и не так логически безупречно, но общая канва сохраняется. Если хотите трэшачка на эту тему из живой российской действительности, то примером может выступать заурядная для наших широт ситуация, в которой мать говорит ребенку: «когда ты уже, наконец, повзрослеешь, станешь самостоятельным – и будешь делать то, что я тебе говорю?»

Сам Бейтсон напрямую связывал double bind с шизофренией, утверждая, что именно из-за неразрешимого логического парадокса у детей в таких семьях едет крыша и возникает фундаментальное недоверие к собственным рассуждениям, с неизбежностью приводящее на практическом уровне к «двоемыслию» в стиле «речка движется – и не движется; и это нормально, потому что мир противоречив, и мама так сказала». Эта стратегия со временем благополучно перерастает в классическое расщепление личности, т.е. в расколотый, нецелостный синтаксический контур.

В принципе, сам по себе doubel bind достаточно бесполезен для системы, поскольку не позволяет «выдаивать» из людей производительные действия, бессмысленно расходуя ценный человеческий ресурс. Для нормальной трудовой жизни нужен не шизофреник, а вышколенный исполнитель. И в качестве основы для его производства система разработала итерацию следующего уровня – трипл-байнд.

Для пояснения того, что это такое, я вам историю расскажу. Из жизни. Когда я еще в России консалтингом занимался, среди молодых управленцев, желающих усилить контроль и утвердить свой авторитет сразу после назначения на новую должность, была популярна такая фишка: как только новый начальник приходит в отдел, он сразу же дает заведомо невыполнимые задачи в стилистике «пятилетку за три дня». И назначает феерические штрафы на неисполнение. Народ первые дни посмеивается, потом начинает нервничать – и к концу третьей недели уже натурально бьется в истерике. Еще бы, шутка ли? Ведь скоро подходит к концу месяц – и становится ясно, что зарплаты, судя по всему, можно не ждать. Причем, атмосфера нагнетается такая, что понятно – всё на полном серьезе. Вещички уже можно собирать и готовиться к неприятному штампику в трудовой. И вот, наконец, на четвертой неделе новый руководитель снисходит до подчиненных и дает им выполнимые инструкции. Они тоже непросты, и часто превышают по нормам то, что было при предыдущем начальнике. Но это уже неважно. Народ бросается рьяно работать просто потому, что инструкции выполнимы. И следование им спасает от ситуации стресса, паники и шизофренической неопределенности, в которой сотрудники бултыхались несколько недель до этого.

Дабл-байнд в этом случае постоянно маячит на бэкграунде коммуникации, но используется не прямо, а «от противного» – как жупел, угроза, отчетливо маркированное негативное состояние, входить в которое человек гарантированно не хочет. И система в этом нежелании полностью с ним солидарна. Однако почему-то постоянно устраивает ситуации, реальный поведенческий выбор в которых невелик: либо упасть в дабл-байнд, либо делать то, что говорит начальник.

Происходит это из-за сложности и искусственности тех условий, в которые помещен современный человек. Никто не способен сегодня справиться с миром в противостоянии один на один, как былинный крестьянин из народного эпоса. Выжить позволяет только концентрированный в языке, культурных кодах, практиках поведения и ритуализированных поведенческих установках опыт множества поколений, инсталлируемых в раннем детстве. Однако ценой за такого рода выживание является отсутствие контроля за всеми этими структурами, которыми человек каждый день тысячу раз пользуется – и из которых, по сути, состоит сама ткань его жизни. Их природы он уже совершенно не понимает. А при попытках осмысления того, откуда что взялось, "контролер", обосновавшийся внутри, как бы постоянно задает человеку один и тот же вопрос: «будем, как все нормальные люди, платить за пользование операционкой – или хочешь на голом DOS’е сидеть»?

Причем, окошечко, в котором происходит этот диалог с единственной кнопкой «ОК» выстроено по принципу «подтвердите, что вы угу», и единственное его предназначение заключается в том, чтобы человек субъективно ощущал, что сам принимает решение. Итак, в трипл-байнде власть ощущается «изнутри» не только как притесняющий негатив, но и как нечто позитивное; она как бы дает опору, экзоскелет, без которого никуда, то есть помогает упорядочить реальность, развеять подступающую шизофрению и создать видимость контроля за счет собственных структур, помещая таким образом человека в "загончик", ограничивая его свободу; плюс ко всему, блокируя возможность осознать происходящее. Осознавать современному человеку такие вещи банально «нечем». В категориальном аппарате «предлагаемой» операционной системы отсутствуют средства, которые позволили бы это проблематизировать. Из таких ситуаций вечного диалогового окошка нет другого выхода, кроме кнопки Reset.

В ситуации трипл-байнд есть зависимость от того фактора, который приносит страдания. Поэтому и разорвать ее так просто невозможно – поскольку человек в прямом смысле живет на этих страдальческих паттернах, – с другой стороны, и оставлять всё как есть тоже неприятно и унизительно. Потому что контроль на самом деле всегда "где-то там", снаружи.

Что же делать? Как начать реконкисту по отвоеванию самоконтроля? Для начала необходимо выполнить очень непростую и фундаментальную операцию – анлок восприятия, раскодирования текущего способа видеть мир, принимать решений, относиться к себе и т.д. Все основные убеждения, которые человек когда-то некритично принял на веру, инсталлировав из социального репозитория, должны быть подвергнуты прямо-таки декартовскому по своей всеохватности сомнению. И не просто подвергнуты. На каждое такое сомнение должен быть найден личный позитивный ответ. Более глубокий, логичный и понятный, чем то, что досталось от социума в качестве установки по умолчанию.

– Где же взять на всё это силы и мотивацию? – спросил Петя.

– Ты сейчас озвучил проблему "холодного старта". Мотивация тоже является частью этой системы «тяни-толкай». И будет приходить постепенно, по мере получения всё больших внутренних прав. Мотивация появляется, только если человеку удается дотянуться до управляющего контура – и поставить его под свой контроль, разомкнуть, перенаправить. Если нет цели, плана, понимания того, как и что можно сделать, а есть лишь пассивное стекание по стенкам той экзистенциальной канализации, в которую его слили, то нет и мотивации – ей просто неоткуда возникнуть. Большая часть апатий и депрессий современного общества обусловлена тем, что люди подсознательно чувствуют – изменить свою жизнь не получится, как бы они ни старались. Просто потому, что против этого изменения работает огромная социальная система, задача которой – не допустить подобных эксцессов.

– Я помню, в подростковом возрасте у меня было переживание чего-то подобного. И затяжная, хроническая депрессия по поводу своих шансов чего-то добиться, которая, наверное, не закончилась до сих пор, – ответила Маша.

– Да. Чаще всего, в подростковом возрасте это и происходит. Если, конечно, родители – не олигархи и не депутаты гос. думы. Там свои проблемы.

Так вот. Для того чтобы начать двигаться по направлению к "анлоку", нужны четкие внутренние критерии правильности этого движения.

А что может быть таким критерием? Вы удивитесь, но это очень просто – эмоциональное состояние радости и вдохновения. Такое состояние возникает при расширении рамок восприятия, достижении новой ступеньки устойчивого самоконтроля. А это именно то, что нам нужно – ведь жизненный мир каждого человека определяется контролем над собой, который он способен осуществлять. То есть, в итоге способность испытывать состояние радости является естественным ограничителем всех наших способностей.

Можно выразить эту мысль и по-другому: до тех пор, пока ты не чувствуешь фоновой радости от жизни, ты в действительности не способен реально контролировать ее. Ни в малейшей степени. Посреди каждой секунды твоего существования будет маячить чудовищная проблема в виде индуцированных извне боли и зависимости, над которыми ты абсолютно не властен. Поэтому путь к "анлоку" и обретению контроля связан с тем, что дает радость и улучшает рефлексию – с медитацией.

– Что делать, если я много раз пробовал, и у меня медитация не работает? – спросил Гена.

– Медитативные практики не работают, поскольку люди просто занимаются не тем. Под словом «медитация» сегодня что только не понимается, например, бессмысленное просиживание со скрещенными ногами и попытками «победить ум», что бы это ни значило. А в действительности очень важно, что это в точности значит. Шансы на случайное попадание «в тот самый смысл», «ту самую направленность» и «то самое состояние», примерно равны шансам вынырнуть из глубины Марианской впадины, попав головой прицельно в спасательный круг. В общем, медитации надо учиться. Долго и всерьез.

– Я вот, например, с помощью артуровской медитации курить бросил, – подал голос сидящий в углу Тимофей.

– Ладно. Можно сказать, убедил, – усмехнулся Гена. – Где записывают в вашу секту? Я уже готов, так сказать, предоставить свой мозг для экспериментов.

– Ура. Полагаю, это надо отпраздновать. Ты бери кальян, а то он сейчас уже совсем выдохнется, – сказал Кеша, наклоняясь и протягивая мундштук Гене. Несмотря на юмористический тон беседы, окружающие пребывали в глубокой задумчивости.

© А.С. Безмолитвенный, 2016

 

You have no rights to post comments