– ...Отлично. Приезжай как сможешь, все уже здесь, – закончив разговор с Кешей по телефону, Артур вышел на веранду, обвел взглядом членов клуба "Буддильник", пьющих чай и беседующих при свете уютной оранжевой лампы, занял свое привычное место в кресле и начал:

– Сегодня хотелось бы поговорить о радикальной искренности...

– Если быть радикально искренним, я не до конца понимаю, зачем эта искренность нужна, – сразу же откликнулся Петя.

– Хорошо. Как раз это и проясним. Надеюсь, всем интересно? – окинул взглядом веранду Артур.

Собравшиеся нестройно кивнули.

– Начать придется издалека. Как правило, современный человек не совсем понимает, что же действительно важного может дать ему другой. Социальный консенсус по этому поводу колеблется от неутешительного "почти ничего" до сакраментального "деньги, жрачку и шмотки", – констатировал Артур.

– Есть мнение, – сказал Тимофей, характерно сощурившись, – что другой человек может дать очень многое. В плане эмоций, взгляда на мир. И вообще в сущностном смысле. Только надо уметь это взять.

– Согласен, – кивнул Артур. – Но для того, чтобы понять, как это взять, нужно будет копнуть чуть глубже – в трансцендентную топологию сознания.

И поможет нам в этом концепция "коллективного тулку". Как вы, наверное, знаете, словом «тулку» в Тибете обозначают сознательного перерожденца – человека, способного выбрать место и время следующего рождения, пребывая в бардо. Делать это тулку способен, только добравшись в течение жизни до алая-виджняны, сознания-основы. О том, что это такое, говорить всерьез пока еще несколько преждевременно – скажу лишь, что в терминах нашей теории это что-то типа четырехмерной подложки, на которой в конечном итоге образуются водовороты индивидуальных Бутылок сознания.

– А зачем выбирать следующее перерождение? – спросила Маша. – Вроде бы в буддизме предполагается, что надо из этого бесконечного цикла выйти, а не подыскивать местечко в сансаре получше? 

– В буддизме есть множество разных течений, – покачав головой, прокомментировал это Артур. – И в каждом из них процесс смерти, прохождения через бардо и перерождения описан по-своему. В махаянской версии выбор следующего перерождения представляется очень даже осмысленным.

– А какие варианты концепций по поводу посмертия есть? – спросил Тимофей.

– Одна из версий заключается в том, что смерть и последующее бардо представляют собой что-то наподобие временного отхода игрока от экрана, к которому он уже успел основательно прилипнуть за время пребывания в сансаре. Согласно этому воззрению, некое абсолютное сознание игрока «по ту сторону консоли» все-таки существует, однако его необычайно трудно выловить в обыденном опыте, сильно замусоренном постоянно мельтешащими пикселями событий, помноженными на фоновое забвение о том, что игрок и персонаж – это разные онтологические сущности, разделенные экраном и джойстиком. Нирвана с этой точки зрения представляет собой не абсолютный Game Over, а постановку на паузу, возможность раз и навсегда преодолеть навязчивую игроманию и отлучиться, наконец, по своим делам.

– То есть довольно близко к обычной материалистической версии про полную темноту после смерти? – уточнила Маша.

– Не думаю, – ответил Артур. – С этим представлением еще надо разбираться. Однако двинемся дальше. Существуют также экзотические «надстроечные» варианты интерпретации этой модели: например, представление о вложенных друг в друга и замкнутых в круг пластах "игровой" реальности, где смерть – или отлучение игрока от экрана – это всего лишь переход на следующий уровень игры, из которого, в свою очередь, можно, умерев, перейти на следующий. И так далее до бесконечности, потому что весь цикл в целом замкнут и однажды переходит на первоначальную стадию, осуществив ницшеанский акт "вечного возвращения". Что является своеобразной вариацией колеса сансары… 

Но все эти варианты основаны на представлении о сохранении индивидуального потока сознания. Однако есть и альтернативная, значимая для сегодняшнего обсуждения, концепция –  "влепление в общую массу".

– Что? – переспросила Маша.

– Влепление в общую массу, – еще раз отчетливо произнес Артур. – Согласно этому воззрению, индивидуальное сознание, состоящее из элементов – самскар, – в процессе умирания дефрагментируется, разносится на мелкие части, метафорически говоря, как в шредере. А затем влепляется в общую массу, перемешиваясь с частичками других сознаний, оказавшихся в этом котле. Кстати, эта точка зрения неплохо объясняет, почему в абсолютном смысле затруднительно говорить о реальном существовании некоего индивидуального "Я". Ведь каждое такое "Я" было собрано в бардо как фоторобот в заставке «100 к одному» из запчастей разных существ. И, если этот процесс не контролировать – как в случае с тулку – вряд ли такая случайная сборка окажется гармоничной.

– Жутковато, – поежилась Маша. – И от этого как-то особенно… реалистично.

– Может быть, – обтекаемо согласился Артур. – Пока в каждую из этих версий остается только верить – до момента "окончательной верификации". Однако вера эта оказывает неиллюзорное воздействие на жизнь, определяя значимые экзистенциальные решения.

Так вот. Если вернуться к концепции тулку и посмотреть на нее в аспекте этого "влепления в общую массу", что же произойдет после смерти с теми, кто в течение жизни не сумел добраться до алая-виджняны, и не способен оперировать в этом пространстве? То есть с абсолютным большинством? По всей видимости, их сознание окажется расчлененным на части и пересобранным. И здесь возможны разные варианты. Один из них – полная "мешанина", при которой результирующее "Я" будет содержать примеси существ со всех уголков сансары. Другой – ситуация, при которой человек, не достигнув алая виджняны, тем не менее способен "частично подруливать" в бардо, оказывая влияние на то, какие именно фрагменты сделать частями своей новой сборки – в этом случае и можно говорить о "коллективном тулку": сознании, части которого оказываются разбросанными по Бутылкам нескольких людей. Не тысяч и миллионов, а пяти-десяти. Оно может довольно долго – в пределе вечно – пересобираться из перерождения в перерождение, путешествуя, таким образом, по сансаре.

Окружающие притихли, осмысляя услышанное. Артур продолжил:

– Сознание каждого из существ, входящих в коллективного тулку, собирается на своей «полосе» общего четырехмерного сознания-подосновы, захватывая свой кластер экзистенциального пространства. Частично они пересекаются: топологически кластеры могут проникать друг в друга, что дает саму возможность конвенционального взаимопонимания. А частично – нет, поскольку некоторые их сегменты находятся в таких регионах четырехмерного пространства, которые не объединимы в рамках одного трехмерного «сечения» индивидуальной Бутылки сознания.

Вот эти, нуминозные, дополняющие до общего целого, части и делают людей действительно ценными друг для друга. Ведь другой человек, если посмотреть на него с точки зрения топологии сознания, может ежесекундно, повседневно и буднично контактировать с сегментами алая виджняны, невероятно труднодоступными из вашей Бутылки. Его внутренний мир изобилует мыслями и состояниями, которых у вас просто нет. Проблема заключается только в том, что именно эти характерные особенности труднее всего передать. Легче, разумеется, передается то, что находится в общем с вами кластере и без особых проблем описывается конвенциональным языком – но именно это как раз наименее интересно. Для передачи таких заокраинных – "инфракрасных и ультрафиолетовых" – аспектов видения реальности и нужны акты глубинной коммуникации. Они задают «ходы» мысли, ощущения и даже перцепции в таких направлениях, о которых вы даже и не подозревали до этого. Можно сказать – ортогональные по отношению к вашему жизненному миру. Вместе с новыми «ходами» обретается также и новое, «расширенное» за счет дополнительных аспектов, восприятие реальности. Что называть «сущностным ростом», если не это?

– Да. Основная идея ясна. Остается только понять, как эту глубинную коммуникацию осуществлять? – поинтересовался Тимофей.

– Вот тут как раз и нужна радикальная искренность, способность делиться глубочайшими нуминозными переживаниями и внимательно слушать откровения другого, стараясь "выучить" индивидуальный язык, на котором они излагаются. Именно в такой ситуации несколько "недо-тулку", сумевших создать общий дискурс в режиме радикальной искренности, способны осуществить нечто, позволяющее им собраться в полноценную общность более высокого порядка. В этой точке и начинается история, в которой другие люди действительно нужны и действительно значимы. И начинается она – я хочу подчеркнуть это – с глубокого и серьезного намерения передать свой взгляд на мир другому. И принять, впитать, метаболизировать его взгляд.

Мы ведь и так постоянно говорим, правда? Болтаем друг с другом без умолку. Но реального проникновения в трансцендентное пространство внутреннего мира другого почти никогда не происходит. Почему? Видимо, потому, что говорим не о том и не так. Большая часть наших разговоров намеренно поверхностна, не сущностна.

Есть ряд привычных способов вытеснения, которые мешают нам общаться в режиме радикальной искренности. Первый из них – тупость. Обычная человеческая тупость, препятствующая достижению минимального уровня понимания, с которого начинается тяга к такого типа "углубленному" общению и его сознательный поиск.

Второй – лживость. Основанная на страхе и убежденности в том, что никто в действительности не проникнет в твой внутренний мир, – а значит, можно закрываться и врать про него всё, что угодно.

И третий – брезгливость. Ожидание того, что можно неиллюзорно «загрязниться», запятнать свое восприятие прямым эмоциональным общением с другим, если он собирает мир иначе, допуская в эту сборку толику, скажем так, «нечистых» дхарм, против которых ты держишь глухую оборону с детства, оставаясь начеку всю жизнь.

– Точно! Брезгливость! Я теперь понимаю, что именно это мне и мешало всю жизнь, – воскликнула Олеся. – Ок. И что же с ней делать? Перенастраивать? Отключать?

– Именно для этого нужно свое микросообщество – чуткое, герметичное и эмпатичное. При условии, что люди подобраны правильно, брезгливость просто не появляется. В их присутствии не хочется закрываться. Если же какие-то отголоски этого желания появляются, полезно перейти с эмоционального на другой уровень общения – синтаксический, планомерно и сознательно проясняя с другим, в чем именно проблема. 

– Хорошо. А что делать с тупостью? Видимо, это мой жизненный «клин», – присоединился к вопрошанию Петя. – Я имею в виду, непонятно, как быть с ее проявлениями у окружающих, – осознав, что его можно понять двояко, поспешил поправиться он. 

– Можешь не оправдываться, – кивнул Артур. – Тупость вообще из самых важных аспектов жизни. Как спокойно и технично с ней обходиться? Для этого надо достичь такого уровня эмпатии и дистинктивности, при котором можно понимать ограничения внутреннего мира другого. Относиться к ним мягко, тонко, исследовательски. Не как к препятствию, которое нужно сломать силой, а как к интересному случаю причудливой кодировки, которая требует особого подхода и обдумывания каждого слова – для того, чтобы безошибочно учесть все нюансы строения чужого внутреннего мира и точно донести свою позитивную мысль, обойдя эту глухую защиту.

– Так... И, насколько я понимаю, искренность – последнее условие, значимое для тех, кто не глуп и правильно настроил брезгливость? – уточнил Тимофей.

– Да. Именно поэтому в микросообществе должна быть принципиальная договоренность о стремлении к радикальной искренности. Теперь вы начинаете понимать, о чем это всё? – спросил, иронично приподняв бровь, Артур.

– Догадываемся... – в тон ему ответил Петя. – А есть примеры удачных микросообществ? Реализовавших эту радикальную честность?

– Есть. Один из них, кстати, представлен хорошо известными нам коммуннами гоанских хиппи. Какое-то время – примерно до начала 90-х – они жили достаточно замкнутым автаркичным мирком, на своей территории, вход на которую тщательно регламентировался. Если отвлечься от разрушительных внешних социальных воздействий, которые в итоге проломили эту заслонку и похоронили проект, им удалось сформировать бесподобную внутреннюю среду, похожую на теплую эмоциональную ванночку. Конечно, держалась эта атмосфера на внешней подпитке – психоделиках и свободной любви, – но в любом случае это гораздо лучше, чем то, что мы наблюдаем на Гоа сейчас. 

Второй пример – буддийская сангха, община стремящихся к просветлению. Изначальный импульс, сформировавший ее две с половиной тысячи лет назад, был настолько силен, что сангха продолжает существовать по сей день. Без психоделиков и секса... И в первом, и во втором рассмотренном случае радикальная искренность налицо.

В общем, дорогие мои, я предлагаю попробовать. Сбалансировать свои слабости силой другого, добавить толику коллективного творчества – и создать, наконец, такое сообщество, в котором хотелось бы жить каждому из нас. Живое, эмпатичное, человечное, предназначенное для развития. Да, у нас может не получиться. Да, на нашем пути будет много трудностей. Но в любом случае это лучше, чем жить в бессмысленном и унылом дне сурка, который навязывает окружающий нас социальный порядок. Кто со мной? – Артур вскинул глаза на сидящих перед ним.

Медленно, одна за другой, в воздух начали подниматься руки.

– А если ничего не получится? – спросил Гена, рука которого уже преодолела барьер, отделяющий однозначное волеизъявление от полунамека.

– В конце концов, ничто не мешает вернуться – с новым опытом и осознанием того, что мы "по крайней мере пытались", – с легкой полуулыбкой ответил ему Артур.

– Но для этого… сообщества, как ты сам говорил, нам нужна своя полноценная территория. На которой мы могли бы жить в хотя бы относительной изоляции. Как это решается? – спросил Петя.

– В этой стране благодаря коррупции возможно всё, – проговорил поднимающийся на веранду Кеша, также вздымая вверх руку. – За некоторую сумму я договорился с чиновником из береговой охраны – и на целый месяц один из необитаемых островов Лаккадивского архипелага в нашем распоряжении!

 © А. С. Безмолитвенный, 2017

 

 

You have no rights to post comments