BonkВо время одной из вечерних «прогулок» Артур привез Таню на Никки Бич, знаменитый в первую очередь тем, что находился на западе острова. А значит, позволял наблюдать шикарные закаты. И действительно, небо над морем начинало уже окрашиваться в оранжевые тона, хотя отдыхающих все еще было достаточно, и по пляжу даже сновали торговцы.

– Do you have a coconut ice cream? – спросила Таня у проходящей мимо тайки с характерной переносной сумкой-холодильником, испещренной цветастыми ценниками.

– Solly. No have, no have... – отвечала та.

– Почему они «no have» везде вставляют? – начала возмущаться Таня, резко развернувшись, – Ладно бы «don’t have» или хотя бы просто «no». Я далеко не первый раз этот пресловутый «ноухэв» от тайцев слышу. Такое впечатление, что их здесь в школах так учат правильному английскому.

– Да это же просто тайский «бонкапозишн»! – улыбнулся Артур. – Давай сядем здесь на бревно возле моря. Намечается красивый закат.

– Что-позишн? – несколько обескураженно спохватилась Таня, присаживаясь рядом.

– «Bonkaposition»! – еще раз, уже с отчетливой псевдо-английской артикуляцией произнес Артур. Затем, глядя на недоумение, проступающее на лице собеседницы, пояснил:

– В русском переводе предисловия Мишеля Фуко к тексту Делеза и Гваттари «Антиэдип» переводчики – на всякий случай не буду упоминать их фамилии – ввели такое интересное словосочетание как «позиция Юкста». Затем оно широко распространилась по всему русскоязычному гуманитарному сообществу. Вообще-то в оригинале у Фуко фигурировало обычное французское слово «juxtaposition», т.е. «суперпозиция», «наложение одного на другое». Вот эта «позиция Юкста» идеально подходит для описания того, как сейчас в наших школах учат иностранному языку.  Это далеко не просто глупость. Прямо-таки ощущается, как работала пресловутая русская смекалка, когда, не зная значения «juxtaposition» (или поленившись заглянуть в словарь), переводчики посчитали, что «juxta» это, наверное, фамилия. Скорее всего, очередной теоретик структурной лингвистики. С простой и незамысловатой фамилией – Юкст.

Наверняка ты знакома с базовым советским учебником по английскому «Бонк, Котий, Лукьянова». Если только ты не учила немецкий, у тебя в общем-то не было шансов с ним не познакомиться. По «Бонку» училась вся страна. «Бонк» стал именем нарицательным, используясь в оборотах наподобие: «выдай им бонка» или «в бонке посмотри». При этом многие удивлялись, узнав, что все авторы данного методического пособия – женщины! Т.е. не только пресловутый «Бонк», но даже Котий!

– Не говоря уже о Лукьяновой, – с улыбкой вставила Таня.

– Да. Так вот. Учебник этот, как и положено, изобиловал натужно-социалистическими диалогами комрада Петрова с комрадом Ивановым в стилистике «I live in London», «My name is Boris», «I am a communist» и текстами со звучными названиями типа «From Verkhoyansk to Sukhumi». Но не это главное. Основное достоинство этого учебника для всей советской образовательной машины заключалось в том, что реальный английский язык по нему выучить было невозможно! Доказательством чему являлись поколения русских людей, проучивших «бонк-инглиш» 10 или 11 классов – и так и не умеющих связно говорить. Соответственно, тем самым резко снижался риск «поймать не те волны из-за рубежа» или почерпнуть что-нибудь не то из «неблагонадежных заграничных источников».

to bonkАнглийский язык, исходя из «позиции Бонка», для русского человека, изучавшего его в школе, – это гораздо больше, чем просто английский язык. «Bonkaposition» дает такое фантасмагорическое наслоение смыслов, при котором в результате одиннадцатилетних мытарств в сознании несчастного образуется симулякр «эльфийского английского в вакууме» – языка инопланетян или небожителей из другого мира. Разумеется, простым смертным даже не приходилось рассчитывать на то, чтобы овладеть таким невообразимым по своей сложности «лингвистическим кентавром». И вся образовательная система была рассчитана на то, чтобы только укреплять граждан в этом убеждении.

– Это похоже на историю внедрения «Qwerty-клавиатуры», которая изначально задумывалась как способ снижения, а совсем не увеличения, скорости печати, – откликнулась Таня, – Да, Бонка помню – он меня всегда вымораживал. К счастью, я быстро уехала за границу, и язык выучила уже там. Но как же на практике педагоги в советских школах рассчитывали передать какие-то знания ученикам? Ведь были же частные репетиторы. Синхронисты. Официальные переводчики МИДа, в конце концов.

– А вот здесь принципиально важный момент. Синхронисты, реально работавшие на международном уровне, и МИДовцы, разумеется, учили язык совершенно по-другому. Они с веселым недоумением читали «Бонка», потешаясь над тем, какое понимание языка должно было возникать в головах у «обычных смертных» в результате этого чудовищного напластования нереальностей.

Репетиторы же бывали разные. Большинство даже и не рассчитывало обучить детей реальному разговорному английскому, поскольку сами им не владели. Они просто зарабатывали деньги репетиторством на основе классического бонк-симулякра, культивируемого в этой среде. Что же касается тех редких ситуаций, в которых ученики могли столкнуться с реальностью и проверить полученные знания на практике – например, таких, как выезд за рубеж и общение непосредственно с носителями, – то здесь сознание «педагога» в соответствии с классическими канонами советского «двоемыслия» раздваивалось, и он начинал бессознательно веровать в удивительную установку, которую можно назвать «надеждой на снисхождение харизмы». Как известно, харизмой назывался в Евангелии дар языков, снизошедший на апостолов. Не давая учащемуся адекватных критериев подбора того или иного способа выражения мысли, преподаватели, вместе с тем, бессознательно рассчитывали на то, что образовавшуюся смысловую лакуну при попадании в иноязычную среду заполнит «дух святой». Или просто ученик, прилетев в Нью-Йорк или Бостон, от неожиданно нахлынувшей радости ощутит в своем сердце «харизму», которая и прорастет в его сознании всеми необходимыми лингвистическими дистинкциями.

К сожалению, на практике чудо овладения языка при таком подходе случалось крайне редко. В результате целые районы, в которых компактно проживает русская диаспора, вроде Брайтон-бич, даже при переезде за границу как не говорили по-английски, так и не говорят. Годами и десятилетиями.

Но самое удивительное заключается в том, что bonkaposition продолжает прекрасно здравствовать и сегодня – после снятия «железного занавеса». Т.е. подобно философии марксизма-ленинизма, успешно пережившей девяностые в качестве имплицитной базовой установки философских факультетов страны, «позиция Бонка» преспокойно применяется и поныне доморощенными филологами для адаптации учебников Мёрфи и перевода других иностранных классиков на «русскоязычные рельсы». В результате, как русские школьники не знали английского языка, так и продолжают его не знать до тех пор, пока не причастятся святых таинств овладения языком посредством рукоположения харизматика в каком-нибудь лингвистическом лагере в другой стране.

– Прямо-таки как история с Драйзером, – добавила Таня.

– А что с ним? – принимая более удобное положение на своем бревне, поинтересовался Артур.

– После ухода с авансцены советской власти литературная пропаганда наподобие книг Чернышевского или критики Белинского и Тынянова стала совсем неактуальной и народ перестал все это читать, но Драйзер, Диккенс и прочие пролетарские англо-саксы, которые были изданы в СССР только потому, что заранее отбирались нашей пропагандой как образцы социально-правоверной критики викторианской Англии, спокойно удержали позиции на домашних книжных полках. То есть симулякр «свободной литературы Запада», будучи однажды искусно введенным в русское коллективное бессознательное через «тягу к иному и полузапретному», остался стоять в народном сознании неколебимой скалой в бушующем литературном море. Несмотря на то, что и породившие его запреты, и сама казуистическая идеология, способная проделывать такие изощренные манипуляции с психикой граждан, бесследно растворились в штормовых волнах времени.

– История с Драйзером даже лучше. Помню, в детстве меня несколько озадачивало – кому нужны все эти скучнейшие тома «Стоиков» и «Оплотов», стабильно соседствующие на полках с Пушкиным, Лермонтовым и Толстым? Теперь все проясняется.

Таня благодарно улыбнулась:

– Слушай, я хочу уточнить. То есть «позиция Бонка» заключается в том, чтобы на самом деле всячески препятствовать реальному овладению навыком под предлогом глубокого его изучения?

– Да, примерно так. В сознании ученика создается симулякр того предмета, который предполагается изучать. Затем следует долгое, нудное и монотонное изучение этого симулякра вместо самого предмета. При этом очень важно, что закономерно возникающие «проблемы в обучении» решаются посредством убеждения учащегося в том, что проблема именно в нем, а не в методике. Именно из-за своей тупости, за которую «и три-то поставить стыдно», он до сих пор не знает английского. А учительница в этой ситуации – просто светоч разума, летящий на крыльях прогресса.

– Любопытно то, что «bonkaposition» весьма недалек от английского «bonker», что в вольном переводе означает «идиот», «придурок».

– Не говоря уже о том, что даже в русском уже вполне официально существует «бонк для курения» травы и всякого рода смесей. Да и аглийский слэнговый глагол «to bonk» означает буквально старый-добрый «чпокинг». В этом даже проглядывает некая высшая провиденциальность. Ведь именно «чпокнутым придурком» себя обычно и ощущает человек, поставленный в «позицию Бонка».

– Так вот почему я все время обучения в школе ощущала себя полной дурой, неспособной разобраться в отличиях перфекта от прошедшего времени.

position– Ага. В данном отношении ты не одна – все, кто не «родился билингво», это в той или иной степени на себе ощущали. Вообще, складывается ощущение, что «позиция Бонка» не какая-то забавная случайность, а часть общей, хорошо продуманной, стратегии обучения, при которой и на уроках обществознания, и на уроках истории, и даже на физкультуре – не только на английском языке – человеку подсовывается симулякр вместо реальности, а затем предлагается этот симулякр несколько лет изучать.

– Наверное, так они берегут детей от столкновения с жизнью. Ведь взрослая жизнь – довольно жесткая штука.

– И лишают их тем самым шансов на  реальное изменение чего-то в этой жизни. В первую очередь – в своей. Может быть, именно поэтому жизнь в России – такая жесткая штука?

– В этом наверняка есть и какие-то положительные стороны… – без особой уверенности протянула Таня.

– В том, что человека одиннадцать лет натаскивают жить в симулякре, а потом он сталкивается с чем-то совсем другим? С реальностью?

– Ну да. Например, у него растет творческий потенциал. Развивается фантазия… – голос Тани становился все более и более неуверенным, пока не затих окончательно.

– Не ощущаешь ли ты сейчас, проговаривая эти слова, как сзади подкрадывается «бонкапозишн»? Подумай, не было ли втиснуто в тебя это странное и очевидно несовместимое с жизнью убеждение в одном семестре между изучением причин первой мировой и сабдженктив мудс? Творчество и фантазия – достаточно определенные состояния, для реализации которых очень полезно по возможности точно осознавать и оценивать свою психологическую реальность. Да и реальность окружающих тоже. Симулякры тут не нужны.

– Ну хорошо. А зачем мне вообще заниматься творчеством? Разве за тысячелетия не было создано все, что только можно? Мир уже и без того настолько переполнен творчеством, что кажется – некуда деваться от его результатов.

– Вот. Примерно этого убеждения, очевидно, система от тебя и добивалась. Дело не в артефактах, которые остаются после творческого акта. Их действительно вокруг сколько угодно. Дело в самих этих актах. Именно творческие состояния являются самыми важными. Для тебя. Не для окружающих.

– Это так обязательно? Для всех? И нет других смыслов в жизни? Не слишком ли ты много на себя берешь? Тебя послушать, так возникает ощущение, что творчество обязательно, оно для всех и ему можно легко научить. Каждого.

– Конечно, нет. Но этого и не требуется. Как правило, большинству людей, у которых вообще рождается подобный запрос, нужно всего лишь дать платформу, плацдарм для реализации. А дальше человек все делает сам. Как только выходит из «позиции Бонка» и получает возможность для построения реального плана своей жизни…

Артур искоса, чуть прищурившись, посмотрел на Таню, улыбнулся, будто приняв какое-то решение, и продолжил:

– Смотри. Творчество, как создание новых для тебя структур, предполагает две вещи: свободу и направленность ментального акта. Крайности здесь, соответственно, тоже две. Если у тебя есть свобода, но нет направленности, ты будешь постоянно разрываться на тысячи мелких дел и ощущать перманентную демотивацию. И задаваться маловразумительными для самой себя вопросами относительно необходимости всего, что ты делаешь. Помнишь ворону из мультика про Нафаню? «Куда хочу? Куда лечу?» Если же есть направленность, но нет свободы, ты будешь ощущать систематическое принуждение. Внутреннее или внешнее.

– Да, я на эту тему другую фразу из мультика знаю: «нагибаюсь и уже чувствую, что работаю».

Артур с некоторым подозрением покосился на Таню, но от комментария воздержался.

И та, и другая крайность – проявления «бонкапозишн». Когда твой внутренний GPS сбит и все действия утопают в сопротивлении реальности, потому что основаны на симулякре карты. Что бы ты ни хотела сделать «как лучше» в такой ситуации, получаться будет «как всегда». Творчество именно потому так трудно для большинства людей, что основано на умении держать баланс в самой непростой ситуации, – немного подождав, продолжил он подобно мотоциклисту, на полной скорости вписывающемуся в крутой поворот. Творчество – не широкая столбовая дорога, а узкий канат, натянутый между двумя небоскребами.

Я вижу, ты хочешь спросить – почему это именно так? На чем основаны все эти метафоры? Что ж, если хочешь, я могу тебе серьезно ответить. Есть один важный аспект, который обычно обходят стороной в обсуждениях: тонкость восприятия. Ты не замечала, что постепенно, день за днем, месяц за месяцем теряешь эту тонкость? Если в детстве каждый дом, каждое дерево и каждый вечер имели свое собственную окраску, свой неповторимый ореол, свой гештальт, который невозможно было спутать ни с чем, то с течением времени все это стало сливаться в однотипную череду образов, отличимых только по формальным, закрепленным в языке, и, в конечном итоге, чисто внешним параметрам. Не в силах найти достаточно интересных различий для того, чтобы, зацепившись за них, иметь возможность произвольного творческого самоизменения, сознание начинает становиться зависимым от грубых способов изменения своего состояния – например, таких, как алкоголь. И в дальнейшем уже не может обойтись без этих «ударов кувалдой» – потому что иначе не движется вообще никуда, пребывая в одной и той же заскорузло-апатичной позе прострации. Нуминозность и вообще достойную запоминания яркость в такой «позиции Бонка» обретают только пиковые состояния, вызванные совсем уж необычным, вопиюще-неестественным сочетанием социально значимых событий  таких как смерть близкого родственника и получение квартиры,  или, само собой, наркотиками. И с течением времени для минимально различимого эффекта такому притупленному сознанию требуются все более мощные раздражители. Если бездумно продолжать скатываться по этому пути, то, очевидно, к старости человек становится бревном. Почти бесчувственным и мало на что способным. Что мы, как правило, и наблюдаем в реальности.

– И что же можно противопоставить этому?

– Например, медитацию. Однако и медитацию сейчас, в век поп-культуры нью-эйджа, часто понимают, исходя из той же «бонкапозишн». Как сферическую деятельность в ментальном вакууме, доступную только эльфийским монахам-небожителям. Поэтому ее требуется сначала «раскодировать» для себя, понять, сделать своей – пускай не простой, но в целом понятной, как процесс залезания на дерево.

Артур снова искоса и с улыбкой посмотрел на Таню и, очевидно, убедившись в чем-то, продолжил с изменившейся интонацией:

– Медитация – пожалуй, одна из немногих вещей, способных вернуть искомую тонкость, оживить свое восприятие различиями, неспособными быть выраженными в словах. Грубых словах, обманчивых и всегда предающих союзниках, зачинающихся в общей казарме языка, истоптанной вдоль и поперек тысячами поколений однотипных восприятий, истертой коммунальной неразличимостью смыслов. Что для этого нужно? Что необходимо для такой медитации? Находить в однородном поле восприятия повседневности вытарчивающие краешки потенциально новых гештальтов. Хвататься за них вниманием, вытягивать их, разворачивая до возможности семантизации и полноценного сохранения в памяти. Творчество – это и есть процесс их разворачивания, становления словами, образами, звуками, красками и движениями. Теперь в большей степени понятно, как медитация помогает творчеству?

– Да… – медленно произнесла Таня, не сводя остекленевших глаз с отблесков заходящего солнца на постоянно меняющейся поверхности моря, – ты знаешь, я сейчас вспоминаю, что действительно в детстве могла вот так, ни на чем особенном, входить в удивительные текучие состояния. Восприятие и мысль в них развивались как-то сами по себе. Из этого и рождалось что-то новое. Но это новое… оно… мммм… – Таня замялась и перевела растерянный взгляд на Артура.

– Дай-ка я попробую помочь: Но это новое не было самым главным, являясь всего лишь артефактом, побочным продуктом – наподобие опилок. Главным было именно то бесконечно более глубокое и широкое состояние, из которого это новое рождалось. Так?

– Так. Именно в нем, в общем-то, и заключался сам процесс жизни, проживания. Да. Новое, живое и интересное в нем. И… он-то и был потерян, истек, выдохся потому что, потому что…

– Потому что у тебя не было сердечного друга или подруги, способных разделить с тобой реальность этих более тонких уровней различения, уходящих корнями гораздо глубже поверхности слов. И, если даже словами это неописуемо, не было никакого другого способа запомнить их и удержаться на этом уровне детализации самостоятельно, в одиночку. В результате они просто начали истираться, подвергаться эрозии подобно тому, как постепенно смываются волнами моря изящные линии наскальных рисунков, нанесенных на прибрежные камни. Равнодушный мир кирзовыми сапогами всеобщего необходимого огрубления втоптал их в столбовую дорогу жизни.

– С ума сойти. Ты просто читаешь мои мысли. Удивительно точно.

– Спасибо. Из такого понимания процесса творчества вытекает очевидное: если этой базовой тонкости восприятия и вызванного им творчества нет в твоей жизни, это обессмысливает саму жизнь, делая ее грубым, слабопереваренным месивом из сравнительно однородных впечатлений. Если в жизни нет свободы и направленности к цели; нет ничего, что было бы новым, нуминозным, не сводимым к усредненным траекториям жизней сотен и тысяч людей до и после тебя, какой в ней тогда смысл и удовольствие?

– И как же выбраться из всего этого?

– Примерно так, как мы это сейчас с тобой делаем. Давай еще раз резюмируем: нужна тонкость восприятия, его свобода и направленность. И – кроме того – осознанность, способная эту направленность поддерживать, придающая точность эпистемологическому прицелу. Именно осознанность позволяет ставить точку с фиксированными координатами на твою внутреннюю карту. Сохранять ее и удерживать, не давая размываться в мареве забвения. Скажи, что отличает наше с тобой общение сейчас от обычного повседневного трепа, к которому ты привыкла за годы жизни?

– Даже не знаю, как выразить. Наверное, странное ощущение научной твердости и… какого-то искусства, наверное.

– Именно. Сочетание метафорической образности и по возможности точных понятий. В этом и заключается баланс направленности, невозможной без внутренней точности смыслов, и свободы произвольного порождения новых образов, состояний и впечатлений.

Для того чтобы возникло ощущение творческого движения, требуется своеобразная информационная лавина – поток, который мог бы захлестнуть тебя с головой. Причём, не любой, а задействующий определенные триггеры: «тонкий», то есть превышающий привычный тебе уровень детализации и сохранения смысла, и «интересный» – действительно сдвигающий состояние в притягательную для тебя сторону.

Своеобразное направленное изменение состояния сознания, в результате которого ты обнаруживаешь себя «в другом, более детализированном мире», куда тебя выносит «лавиной  интереса». Но это еще не все. Дальше нужно обрести возможность самостоятельного перемещения в этом новом мире, что обеспечивается только расширением пространства личного интеллекта и осознания, своеобразным «раздутием эго».

– Как это? – удивилась Таня.

– А вот так, – с веселым нажимом ответил Артур,  Представь, что твое эго – это воздушный шар.

– Воздушный шар?

– Да. Представь себе, продолжая эту метафору, что люди слоняются по земле, спотыкаются и падают, а над ними, прямо над плечами, подобно капюшонам, развеваются воздушные шары. У большинства – всего лишь жалкие обвисшие тряпочки. Некоторые, поверившие призывам «освободиться от эго», вообще обрезали их и лишились возможности хоть куда-то взлететь. И совсем у немногих – вполне себе надутые шары. Эти стремятся найти на земле столько тепла, чтобы их воздушный шар раздулся еще больше и поднял их в воздух. И совсем уже единицам это удается.

Тогда уже шар несет их по жизни, а не они его.

– И что это за шар?

– Возможность выстраивать в своем, отдельно взятом, сознании все более и более детализированное, структурированное и осмысленное описание реальности. Возможность его контролировать, произвольно возвращаясь в памяти к одним, старым, аспектам и сознательным усилием выстраивая другие, новые. Конечно, наверное было бы здорово обойтись без ума и сохранять все богатство восприятия мира без вспомогательных семантических конструкций специально созданного индивидуального языка как особой тонкой системы внутренней навигации – но, к сожалению, многие этот вариант уже пробовали, в детстве. Например, ты. Получилось?

– Не особенно – улыбнулась Таня.

– Ну вот. А с хорошо проработанным внутренним языком, опирающимся на высокую сознательность и развитый интеллект – получится.

– И что тогда?

– Тогда? Можно надеяться присоединиться к тем большим шарам, что уже виднеются в вышине. А может быть даже выйти на орбиту.

– Что же для этого нужно делать?

– Как что, надувать свое эго дальше, – рассмеялся Артур.  

– Как?

Артур как-то неуловимо внутренне подобрался на своем бревне, и его голос изменился еще раз, став более спокойным и плавным:

– Посмотри на пейзаж перед собой. На всю картину в целом, включая особый оттенок, придаваемый всему лучами заходящего солнца, частично пробивающимися сквозь облака, и особый характер волн, вызываемых именно таким ветром. Обрати внимание на глубину всего, что ты видишь. Корабль на заднем плане находится значительно дальше от тебя, чем камень, вытарчивающий из воды на переднем. А теперь осознай, что вся эта глубина создана твоим бессознательным – и находится, условно говоря, в твоем мозгу. Это ведь и правда так. Изображение, возникающее на сетчатках, плоское. Именно мозг создает ощущение глубины. Постарайся выйти вниманием за пределы этого.

– Что?

–Представь себе, что внутри тебя, если хочешь – внутри твоего мозга, – существуют области, находящиеся за пределами этой постоянно меняющейся перед глазами картинки, за пределами визуального восприятия мира вообще. И аудиального с кинестетическим тоже. Как будто ты смотришь из своего убежища в мозгу на мир через монитор пяти органов чувств. А теперь попробуй обратить внимание на то, что находится вокруг этого монитора. Это ведь никак не противоречит твоей картине мира, правда? Просто органично ее дополняет, – Артур мягко и как бы приглашающе улыбнулся и продолжил.

– Поначалу, возможно, покажется, что это пространство вовне никак не размечено и не структурировано. Но затем внимание осваивается и начинает конституировать вполне себе умопостигаемые объекты там, где до этого ничего не было.

Вот, например, песочного цвета собака, лежащая слева на пляже, кажется тебе гораздо более близкой и приятной, чем та, которая бежит сейчас справа. Причем, в этом ощущении приятия есть два пласта – первый связан с первоначальным восприятием, когда ты ее еще не знала, но она тебе уже понравилась, второй – с опытом ваших с ней дальнейших отношений. Все это не существует больше нигде – только в твоей психике. Но от этого, в рамках твоей психики, не становится менее реальным. Семантическая тонкость начинается с признания реальной той феноменологии, которая невидима для окружающих, но налично дана в твоем текущем осознании. Реальность эмоций, привычных способов восприятия и реакций ничуть не меньше, чем реальность этого пляжа и бегающих по нему собак. Просто кое-что существует внутри твоего восприятия и обуславливает его, а кое-что – снаружи. И выстраивается на его основе. Но и то и другое, по зрелому размышлению, существует только в твоем мозгу и с его же помощью создается. Прикасаясь к поверхности бревна, на котором сидишь, ты чувствуешь не дерево, а специфическую деформацию подушечки пальца. Наблюдая этот фееричный закат, ты наслаждаешься цветами, возникающими в зрительных отделах мозга на основе импульсов, полученных от сетчатки. Далеко не самим солнцем. В этом реальность. Хорошие новости заключаются в том, что способ интерпретации этих импульсов, однажды закрепившийся в детстве, можно поменять. Причем, не только визуальных или кинестетических, но и эмоциональных – малоприятных выскакиваний непроизвольных реакций в самые неожиданные моменты; – и ментальных – определенных автоматизированных ходов и направлений мысли. Именно это даст расширение пространства внутренней свободы. И как результат – творчества, возможности направить эту свободу в новую, еще никогда прежде не испытанную, сторону. Увидеть целое новое измерение, которое всегда было доступным, просто ты не догадывалась двинуться в его сторону.

Таня сидела на своем бревне с легкой улыбкой, наблюдая за тем, как постепенно сгущаются сумерки и слушая, как волны плавно накатывают одна на другую.

– Знаешь, о чем я подумала, – наконец сказала она, – Пока я смотрела на заходящее солнце, на какое-то время все, что было в жизни, вдруг, в перспективе мысли о недостатке свободы, приняло отчетливо наказательный характер и выстроилось в череду ударов, которые обрушивались, один за другим, на совершенно неподготовленного и растерянного сначала ребенка, затем подростка, а затем уже и относительно взрослого человека. А затем, после последних твоих слов, я неожиданно смогла ощутить это по-другому: так, как будто это были всего лишь не ведущие к цели развилки жизненного лабиринта, которые я лично проверила, ощупала тупики и убедилась, что там счастья нет. А значит, теперь легко смогу отсечь все эти неудачные попытки и выбрать правильный путь к выходу из оставшихся направлений.

– Вот и хорошо. И, похоже, одно из этих направлений определенно ведет нас в сторону дома, – улыбнулся, вставая, Артур.

Последние отголоски догорающего над морем заката еще цеплялись за нижние края облаков, а оранжевый байк уже разгонял фарами налетающие полчища сумеречной мошкары, уносясь прочь от западного берега.

А. Безмолитвенный © 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить