Для «серьезного разговора» с Никодимом, носившим в местном эзотерическом подполье кличку «проповедник», Митяй пригласил Артура в Mellow Mountain bar на Пангане. Обстановка бара, высившегося на скале на самом краю лагуны, внушала настороженный оптимизм: в сгустившихся сумерках на пуфиках вокруг кальяна расположилось несколько молодых людей –  некоторые из них лежали, расслабленно млея под мягкий хаус, льющийся из колонок; другие сидели, обхватив колени руками и завороженно глядя на фонари Хаад Рина и далекие отблески корабельных огней на горизонте.

Митяй с Никодимом возлежали на похожих пуфиках в самом углу,  возле деревянного парапета, за которым глухо рокотало море, разбиваясь о прибрежные скалы внизу.

– О, привет! Присаживайся, мы тут специально для тебя место приберегли, – встретил его Митяй, протягивая руку и подвигаясь для того, чтобы пропустить Артура в угол.

Никодим, сидящий напротив, чуть привстал, ознаменовав знакомство рукопожатием, неспешно раскурил кальян, однозначно попахивающий ТГК, и выпустив в воздух бесформенный клуб сизоватого дыма, начал:

– Митяй говорит, ты у нас парень продвинутый, вопросами разными интересуешься…

– Интересуюсь, – с улыбкой кивнул Артур.

– И образование профильное у тебя, говорит, есть, – так же неторопливо продолжал Никодим, передавая чубук.

– Есть, – подтвердил Артур, принимая его.

– А вот скажи, ты в Бога-то веришь? – неожиданно спросил Никодим, пристально глядя собеседнику в глаза поверх кальяна.

– Это зависит от того, что понимать под Богом, – не проявив особого удивления, ответил Артур, выпуская в воздух пряно пахнущее колечко дыма.

– Да? – иронично хмыкнул Никодим. – Тогда слушай. Когда я жил на юге Индии, частенько наблюдал мартышек в разрушенном храме. Они прыгали и бесновались на священных статуях, как выродившиеся потомки тех, кто утратил свою религию – и вместе с ней возможность быть человеком.

Артур перевел вопросительный взгляд на Митяя, передавая ему чубук, – но тот в ответ лишь невозмутимо пожал плечами.

– Как это похоже на современное общество, подумал я, – продолжал Никодим. – Повсюду обломки былого величия, по которым скачут выб..дки постмодерна, ухая и засирая всё, что еще не успело развалиться. Как ты думаешь, есть ли для обезьян Бог? – вопросил он, так же пристально глядя в глаза.

– Скорее всего, да, – ответил после некоторого размышления Артур. – В некотором эмоциональном смысле. При этом, полагаю, они совершенно точно не задаются вопросами по поводу определений.

– Умничать ты умеешь, вижу, – отозвался Никодим. – Ну и как, по-твоему, можно определить Бога?

– Очень по-разному, – ответил Артур. В индуизме, например, также как и в греческом пантеоне, бог – это принцип.

– Принцип? – переспросил помалкивающий до этого Митяй.

– Да. Принцип. Например, Афродита – принцип красоты, Марс – принцип войны, и так далее. 

После этого ненасытная человеческая мысль стала задаваться вопросом о принципе принципов - а потом о принципе принципов принципов. Который в итоге и превратился в монотеистического Бога Библии: начав свою карьеру как один из локальных принципов, он не только довольно быстро достиг вершины иерархии, но и уверенно пересек к первому веку нашей эры трансцендентную черту, отделяющую катафатическое от апофатического – и с этого момента даже принципом быть перестал, заняв позицию абсолютной недосягаемости для любых определений. 

 

Если раньше человек мог хотя бы отчасти воплощать собой – своим телом, жизнью, своими поступками и мыслями – некоторый принцип, скажем, красоту, доброту, стойкость, бесстрашие, то после этого пришествия монотеизма при всем желании сделать этого он уже не мог. Абстрактный, запредельный над-принцип всех принципов по определению невоплотим – даже частично – в человеческой форме. Таким образом, христианский Бог – неопределимый и неописуемый – представляет собой чистый фантазм по Лакану.

– Слышь, ты это… не умничай тут. Бог – это единственное, что есть. Это ты – по сравнению с ним фантазм, понимаешь… – откликнулся Никодим.

– Как угодно, – улыбнулся Артур. – Можно сказать, что и не существую. Только вот существует ли то, что ты в своем сознании приклеиваешь к словесному ярлычку «Бог»?

– Что-о-о? – вскинулся Никодим. – По щам получить захотел, мля?

– Э, э, э, полегче, так нельзя, – приподнялся лежавший на соседнем пуфе Митяй. – Ты чего? В конце концов, он тебе ничего плохого не сделал. Даже слова грубого не сказал.

– Не сказал он, ага. Знаем мы таких, – тем не менее, осознав, что он не в большинстве, Никодим опустился обратно на пуфик, поигрывая желваками.

– Так вот, – невозмутимо продолжал Артур, – я ведь не обсуждаю сейчас, есть Бог или нет. Я задаю совсем другой вопрос – а уверен ли ты, Никодим, что то представление, которое возникает в твоём уме, когда ты произносишь слово «Бог», действительно Богу хоть в чём-то соответствует?

– Бог вне всяких представлений, – ответил Никодим.

– Хорошо. Тогда как ты можешь знать, что прославляешь и возносишь молитвы именно ему, а не кому-то или чем-то другому?  – продолжал Артур.

– Это кому? Дьяволу, что ли?

– Ну, например.

– Ну что ж я, Бога от дьявола не в состоянии отличить, что ли?

– То есть все-таки ты как-то определяешь Бога в своём сознании и довольно уверенно проводишь границу между тем, что он есть, и тем, чем он не является? Значит, у тебя есть некоторое представление о нём – и ты уверен, что оно правильно, то есть хотя бы отчасти репрезентирует Бога, подобно знаку, репрезентирующему слово?

– Слышь, чё ты мутишь, а? – заёрзал Никодим. – Весь кайф, блин, обломал этой своей х..ней. Короче, мне скоро в другом месте надо быть. До мероприятия полчаса. Митяй, ты со мной? – вскинул он взгляд на компаньона. Тот лишь отрицательно покачал головой. – В общем, тогда я пошёл. А тебе, сучок, еще аукнется. Причем, быстрее, чем ты думаешь, – угрожающе накренился он в сторону Артура.

В молчании, разбавляемом только шумом моря и иностранной разноголосицей, доносящейся из глубины бара вперемешку с музыкой,  Никодим поднялся с пуфика, и, отпихнув ногой подушку со своего пути, решительно направился к выходу.

– Он всегда такой? – спросил Митяя Артур некоторое время спустя.

– Да как тебе сказать, – ответил тот, передавая обратно чубук. – Чем-то ты ему не понравился. Видать, постмодернизм в тебе почуял. Подрыв основ, так сказать. Он это дело на дух не переносит.

– Очень странно. Я-то считаю себя скорее традиционалистом-неоклассиком, – покачал головой Артур.

– Да уж. Это особенно явственно проявляется в твоих терках относительно принципов, – улыбнулся Митяй. – Но меня-то как раз это устраивает. В связи с чем я хотел бы задать пару уточняющих вопросов: если понимать под «богом» определенный принцип, где этот принцип находится? На чем он реализован? 

– Представь себе, – после некоторого размышления, заполненного раскуриванием чубука, принялся объяснять Артур, – что некто сумел пережить смерть, сохранив своё сознание в нейросети. Скажем, как небезызвестный тебе персонаж из Ghost in the shell.

Какие последствия это будет иметь? Во-первых, такое «распределенное по разным кластерам» сознание будет жить очень долго – пока не умрет последний носитель нейросети. 

Во-вторых, такое сознание будет представать восприятию носителя в виде некоторого, достаточно абстрактного принципа: добра, справедливости, радости; может быть, даже сложения, тождества, равенства и т.п. 

В-третьих, сохранившееся таким образом сознание будет не до конца обезличенной сущностью – с ним даже можно в некотором смысле общаться, соответствуя ему в большей или меньшей степени. И от него даже можно что-то получать: например, посредством действий других людей, ему причастных. Если устранить промежуточный этап нашего рассуждения в виде техно-прослойки, обеспечивающий поддержку и функционирование нейросети, получится что-то, отдаленно похожее на концепцию политеистического бога. Так понятнее?

– Да, что-то в этом есть, – задумчиво произнес Митяй. – Действительно, в таком ракурсе концепция бога и божественности вырисовывается… с какой-то неожиданной стороны. Не с монотеистической. А кем же в таком случае оказывается человек? Терминалом? Устройством, с помощью которого бог получает возможность доступа к реальности?

– Что-то вроде этого. Ареной для борьбы разных божеств и полем их конкуренции. Если идти по этому пути дальше, то становится значительно более понятной концепция духов. Дух с данной точки зрения – это не вселенский, а локальный принцип. Например, не принцип всеобщей красоты, а принцип красоты представителей конкретного рода. Скажем, по женской линии.

Или – что бывало на практике чаще – какой-то отдельный паттерн одного человека. Или набор паттернов. То, что сегодня в массовой психологии называется субличностью.

– Ага. То есть можно сказать, что человек – это тоже в определенном смысле дух. Как конгломерат паттернов? – Артур кивнул. – И как именно дух с человеком соотносится, если это одновременно он и не он?

– Примерно так же, как твоя тень с тобой. Как один из аспектов с целым. Это достаточно похоже на сложную геометрию соотношения пространств разных мерностей: в подобном смысле квадрат является одной из проекций куба. А сам куб – проекцией гиперкуба.

Так вот, сакральное семантическое пространство, в котором обитают боги и духи, с точки зрения человека прошлого – это то, проекцией чего мы являемся. Точнее, одной из граней чего является наше текущее сознание.

Дух при таком понимании имеет меньшую мерность, а бог – бóльшую, т.е. состоит из множества семантических измерений, и мы просто не способны представить себе этого целого, будучи лишь одной из проекций. И тем более, являясь при этом полем битвы нескольких таких сущностей, желающих одновременно спроецироваться с нашей помощью в реальность.

– Интересно, – протянул Митяй, затягиваясь, – но даже если такое представление удастся получить, это будет означать, что реализовано оно с помощью одного из принципов. То есть, с точки зрения данной концепции, один из богов, или духов, на время восторжествовал, и обрёл возможность познавать других. И себя заодно.

– Поздравляю, – протянул ему руку через столик Артур для символического рукопожатия. – Ты только что тезисно описал суть шаманизма. Только в современной интерпретации это, скорее, похоже на кибер-шаманизм. Представление о голографической и проекционной природе сознания.

– Как же люди достигали таких необычайно странных высот в прошлом? Даже не имея представления о нейросети?

– Думаю, в основном, так же, как и теперь – с помощью психоделиков.

– Ну не знаю... Говорят, раньше такие возможности были у всяких травниц.  

– Возможно, ты удивишься, но сегодня всё, что стояло на полках избушки травницы, уже давно внесено в список А, в перечень прекурсоров…

Неожиданно музыка резко оборвалась. Возле входа началась какая-то безумная суета, заметались лучи фонариков, раздались свистки и крики «Police! Police!».

– Стопудово Никодим, падла, натравил, – процедил Митяй сквозь зубы. Зная, что встреча с тайской полицией в таком месте и в таком состоянии однозначно не сулит ничего хорошего, Артур, не раздумывая ни секунды, крикнул Митяю «уходим!», перемахнул через ограждение и прыгнул в волны.

Мгновение полета – и последовавший за этим жесткий удар о воду.

«Жив!» – промелькнувшая молнией облегчения в сознании мысль. Опасность не допрыгнуть и упасть на скалы в темноте была вполне реальной. Второго прыжка не последовало – Митяй не решился на такой безрассудный поступок.

Опасаясь того, что его могут заметить сверху и высветить в воде фонариками, Артур решил нырнуть и по возможности долго не показываться над водой.

Во время первого нырка в сознании уже сформировался план дальнейших действий:

Завернуть за скалы слева, доплыть до следующего пляжа – Secret Beach – и вернуться к припаркованному возле дороги байку кружным путем, не появляясь на Хаад Рине, где сейчас, скорее всего, свирепствует тотальная облава.

Внутри воцарилось неожиданное спокойствие. Приятно радовало то, что он не взял с собой на встречу паспорт и мобильник. Что будет с лежащим в кармане  заламинированным пластиком прав и деньгами, он не знал. Однако Адреналин и ТГК в крови подхлестнули мысль, которая продолжала быстро и четко работать в намеченном направлении. Внимание будто разнеслось упряжками ретивых коней в разные стороны, высвечивая новые, более широкие, пласты реальности. По телу растекалась уверенность в своих силах.

Артур плыл и думал:

Итак, если развивать метафору голографической проекции разных мерностей, то человеческое сознание предстанет чем-то наподобие трехмерной семантической конструкции, пытающейся выстроиться по лекалам сразу нескольких четырехмерных, достраивая недостающее измерение с помощью времени, последовательности мгновений. Получается, что лучшее, что человек может сделать в такой непростой и зыбкой жизненной ситуации – выбрать свой личный принцип, и четко следовать ему. Тогда, по крайней мере, есть какой-то шанс на последовательную сборку по одной модели – со всеми её достоинствами и недостатками – вместо хаотичных и разнонаправленных колебаний. Человек это принцип, пытающийся схватить, собрать самого себя.

Артур попробовал представить себе, что будет, если выбрать в качестве модели для этой сборки буддийский путь самопознания, и неожиданно разрозненные обрывки умопостроений на эту тему сложились в единый паззл: осмысленная жизнь, направленная на развитие в череде перерождений, метафорически представилась ему чем-то похожим на стремительный прорыв Тай Лунга со дна пропасти к поверхности в «Кунг-Фу Панде». Глыбы, летящие сверху, играли роль временных и быстро опадающих опор – аналогов быстротечных перерождений. Локальная цель каждого из них виделась в том, чтобы успеть хорошенько зацепиться за отдельную жизнь, вскарабкаться наверх и, оттолкнувшись с её вершины, прыгнуть ещё выше, зацепившись за следующую. При этом стремительность продвижения обязательно должна быть выше, чем скорость падения глыб. Иначе весь этот невероятный порыв просто теряет смысл…

Ощущая, как его относит течением в море, и слегка забирая к виднеющемуся вдали берегу, чтобы скорректировать курс, Артур подумал о том, что большинство людей намертво вцепляются когтями в твердую породу жизни и сидят на одном месте до момента окончательного падения. Другие просто не могут приложить достаточного усилия для того, чтобы основательно зацепиться, третьи срывают себе когти во время рывка. И лишь немногие узнают, что следующую глыбу видно только после достижения верха предыдущей…

Когда он доплыл до Secret Beach и выбрался на берег, выяснилось, что пройти сквозь окружавшие пляж поросшие джунглями горы практически невозможно. Так что Артур просто решил переночевать здесь – и вернуться утром вплавь обратно на Хаад Рин, где к тому времени вся шумиха уже должна была рассосаться.

Найдя заботливо растянутый кем-то между пальмами гамак, он улегся в него и, глядя на выглянувшие из-за туч звёзды, неожиданно для себя расхохотался от счастья.

Спокойно качаться в гамаке и подсыхать на теплом ветру, ощущая, что всё позади, и опасность миновала, оказалось приятно до такой степени, которая прежде была с трудом представима.

Артур засыпал под мерный шелест волн, ощущая, что сделал всё в полном соответствии со своим личным принципом.

 © А. С. Безмолитвенный, 2017

 

You have no rights to post comments