an

Завидев издали проходящего по пляжу Петю, Артур приподнялся в своем гамаке, повязанном между двумя пальмами, помахал рукой и окликнул его:

– О! Друг мой Пётррр! На ловца и зверь бежит. Присоединяйся – в нашем шейке гамаков на всех хватит. Ну, рассказывай. Как тебе у нас, на Гоа? Ты уже пообжился, думаю, сформировал определенное мнение.

– Слушай, я был здесь в конце девяностых, и поэтому сравниваю с тем, что вижу сейчас. Что можно сказать? Гоа сильно испохабился за последние несколько лет. Это очевидно. Его банально засрали. Физически, социально, но главное – духовно, идеологически. Мало что осталось от атмосферы нативных первопоселений хиппи и пропитанных запретным счастьем нелегальных рейвов на пляже при полной луне. Я вот побывал вчера на Хиллтопе, и знаешь, сложилось впечатление, что теперь на каждом из таких мероприятий больше сотрудников полиции, в штатском и без, чем реальных рейверов.

– Ага. И так не только с Гоа – это сейчас общемировой тренд. Сама привлекательность места парадоксальным образом работает против него. Возьмем, например, показательную историю с пляжем из фильма «The Beach». Именно из-за выхода этого нетленного киношедевра, воспевающего ценности жизни в уединенном и изолированном сообществе, лагуна Maya Bay на Пхи-Пхи, в которой он снимался, стала настолько популярна, что теперь там в буквальном смысле слова айфону негде упасть из-за бесконечного потока туристических тел. Самосбывающееся пророчество «они придут сюда и превратят это место в такой же туристический аттракцион, как и все остальное, к чему прикасаются», в полной мере реализовалось на практике.

Какой отсюда можно сделать вывод? Например, такой: сегодня, когда по всей планете уже давно реализован принцип «нет земли без господина» – для того чтобы жить хотя бы в относительной гармонии, требуется не просто географическая удаленность, а другая структура отношений внутри сообщества. И хорошо продуманная, глубоко эшелонированная система обороны этого сообщества от внешнего мира. А конкретное место, в котором ты живешь, всего лишь выполняет функцию защитной оболочки, более-менее хорошо – или плохо – экранирующей тебя от балагана, творящегося снаружи.

– Тебя послушать, может сложиться впечатления, будто есть какая-то альтернатива. Многие утописты говорили примерно так же: другая система отношений, новый мир. Но практика показала, что это все нереально… – протянул Петя.

– А кто определяет, реально или нет? Что  вообще означает это пресловутое слово «реальность»? Ты задавался когда-нибудь этим вопросом по-настоящему?

– Эмм… Даже не знаю, что тебе на такое ответить. Полагаю, с реальностью в целом все и так понятно.

– А я вот полагаю, что непонятно. Ни в целом, ни в отдельных частях. Но для того, чтобы до этого добраться, нужно провести настоящее мини-расследование. Ты к нему готов?

– К чему? – не понял вопроса Петя.

– К расследованию, – с настойчивой полуулыбкой развивал наступление Артур.

В ответ Петя лишь неопределенно пожал плечами. Очевидно, ему не слишком нравилось такое резкое и неоправданное переключение темы. Артур, нисколько этим не смущаясь, подвинул к его гамаку стоящее на столике блюдо с манго и продолжил:

– Давай попробуем подойти к этому с другой стороны: для того, чтобы задаваться вопросом о природе и происхождении реальности, нужна мотивация. Действительно, а зачем разбираться в том, что «и так понятно». Какая мотивация может быть на эту тему?.. Я подскажу. Например, вот такая: представь себе, что некий человек с детства уверенно удерживает некоторые состояния, которые никак не описаны в языке. Их нет нигде: ни в заголовках газет, ни на экране телевизора, ни в разговорах окружающих друг с другом. В то же время они абсолютно явственно и несомненно присутствуют в его внутреннем опыте. Что ему делать в этой непростой ситуации?

Артур покосился на Петю, покачивающегося в своем гамаке с манго в руках, лицо которого выражало интересную смесь замешательства и недоумения. Судя по реакции, эта странная, непонятно зачем развиваемая, тема нравилась ему все меньше. Артур же только усиливал нажим:

– Варианта, собственно, два: либо согласиться с «общим мнением» относительно того, что они «нереальны», либо начинать подкапываться под сам концепт реальности, выясняя, что же в действительности реально, а что нет – и самое главное – почему.

На первом пути его ждет постепенная деградация, вырождение творческого начала и ментальное угасание, на втором пути – множество удивительных открытий. Именно упорство в отстаивании чего-то своего, обладающего неясным онтологическим статусом, и приводит к полноценному проникновению в саму суть того, что же считается сегодня реальным. Это и есть основная мотивация. Без нее вопрос о реальности поднимать довольно бессмысленно…– Артур перевел взгляд на Петю, который, уплетая манго, всем своим видом показывал согласие с последним тезисом.

– И что же, в итоге, сегодня считается реальным? – спросил Артур, и немного подождав, сам себе ответил:

– Реальным считается то, что согласовано с окружающими. И в конечном итоге – то, что конвертируемо в деньги, как гарант этой согласованности.

– Да. В «реальные» деньги, – улыбаясь, отстреливая косточку в мусорную корзину, добавил несколько отошедший от ступора Петя.

– В то же время, если начать историко-лексическое исследование происхождения самого термина «реальность», окажется, что оно эволюционировало от латинского «res», употребляемого, например, в составе такого выражения, как «res publica» –  т.е. «общее дело». Для тех, кто жил раньше, например, для Аристотеля и Платона, никакой «реальности» не было. Это слово в их трудах ни разу не встречается.

«Общее дело» означало то, что возникает в ходе публичного обсуждения – наподобие общественных слушаний в суде. Со своими апелляциями, подачей встречных исков, спорами по поводу интерпретаций законов и нечистыми на руку судьями.

То есть реальность в конечном итоге оказывается весьма зыбким, неопределенным и, более того, постоянно подновляемым концептом. Которым ловко оперируют всевозможные высокопоставленные фокусники от научного истеблишмента, подобно напёрсточникам, на ходу подменяя ньютоновское понимание квантово-механическим, а его, в свою очередь, суперструнным. И далее – любым вновь придуманным. Вплоть до экономического. В действительности же доподлинно, что такое реальность, никто, разумеется, не знает. Однако, в отличие от слепо полагающихся «на науку» простых граждан, они, по крайней мере, осознают, что реальность в любом случае остается плодом постоянно уточняемого консенсуса.

Так вот, возвращаясь к вопросу о том, реально или нет построение сообщества: не лучше ли сначала определить, какие именно шаги для этого следует предпринять? И уже отталкиваясь от них, прикидывать, реально это или нет? – принявшийся за следующее манго Петя, судя по выражению лица, слушал уже с большим вниманием и интересом.

– А какие шаги должны быть? – продолжал Артур, – Во-первых, предварительная социальная изоляция. Для первоначального сплочения на инкубационный период требуется обеспечить хотя бы относительную изоляцию новорожденного сообщества любым способом. Во-вторых, это реализация независимости от «большого социума» в плане выживания, и в-третьих, выработка у каждого из «наших» людей иммунитета – так, чтобы полученной «социальной прививки» было достаточно для того, чтобы жить по своим правилам, даже вернувшись во внешний мир.

К чему я подвожу. То есть нужна другая мировоззренческая платформа, настолько сильная, глубокая и жизнеспособная, чтобы переиграть в ментальной конкуренции базовую идеологию баблотеизма, растиражированную современным посткапитализмом.

– Ну если уж это не называть утопизмом, тогда я даже и не знаю, что… – Петя покончил с манго и откинулся в своем гамаке, заложив руки за голову. – Для успешного выполнения всего, о чем ты говоришь, в этом коллективе все должны быть как минимум просветленными.

– Может быть, и просветленными. Тогда давай определимся с тем, как это понимать.

Я думаю, что просветление – это просто достижение позиции, в которой ты действительно оказываешь воздействие на свой мозг и добиваешься от него желаемых результатов. По принципу «захотел – сделал».

– И все? Получается, что у нас половина людей и так живет в просветлении.

– Если бы... Проблема именно в том, что большинство считает, что и так живет в подобном состоянии. Однако на поверку выходит, что это иллюзия, основополагающая иллюзия, свойственная нашей цивилизации.

В действительности же сознание, как правило, не «захватывает» шестеренки реальных бессознательных процессов, управляющих поведением и состоянием. Есть большое количество психологических экспериментов, которые показывают, что для подавляющего большинства людей «самоконтроль» и влияние на реальное самоощущение – не более чем иллюзия. Наверняка ты слышал про кнопки-плацебо в лифте?

– О да! – с неожиданным жаром согласился Петя, – Не только слышал, но и сам регулярно по ним жамкал в московских офисных небоскребах. И потом нервничал из-за того, что двери закрывались чертовски медленно.

– Вот и я тоже. И не только мы с тобой такие. Люди вообще предпочитают что-то делать, даже если результат их телодвижений сомнителен или иллюзорен. Понимаешь, к чему я веду? Не в силах действительно повлиять на что-то существенное, человек в конечном итоге утешается иллюзией контроля, думая, что «у всех так» и постепенно забывая о том, что  в принципе может быть как-то по-другому. Так что получается, сознание это всего лишь…

– Скрепыш! – почти выкрикнул Петя, почти подскочив со своего гамака, почему-то делая особенное ударение на «пыш», – Обыкновенный скрепыш. Помнишь такого помощника в Microsoft Office? Долбанный скрепыш, выдающий чертову тучу абсолютно правильных, но совершенно неприменимых рекомендаций!

– Действительно похоже, – улыбнулся Артур.

– То есть подожди, ты хочешь сказать, что сознание – это просто фикция? В действительности его нет, а поддержание иллюзии того, что оно существует, и есть его единственное предназначение?

– Нет. Дело обстоит несколько сложнее. Если бы сознание ни для чего не было бы нужно, по всей видимости, его бы просто не существовало. Что-то из реальных действий оно все-таки «зацепляет» и даже может по-настоящему изменить – проблема в том, что этот список невероятно далек от того, что обычно считается находящимся под сознательным контролем. Граница между произвольным и непроизвольным проходит в неожиданных для большинства людей местах.

Допустим, моторные навыки: поднять руку по желанию ты действительно можешь без особых проблем. А вот перестроить произвольным усилием воли мышечный корсет, например, чтобы избавиться от зажимов или искривлений – уже вряд ли. Или сможешь?

– Вряд ли, – ответил Петя.

– Так вот, поверь мне, есть люди, которые смогут.

– Йоги, что ли?

– Давай назовем их так. Похожим образом дело обстоит и с так называемыми ментальными навыками: умением засыпать, например. Или в целом с умением произвольно переходить в другое состояние сознания.

Как мне тут недавно один программист с Пангана доходчиво сформулировал: «насколько твой мозг рутирован, настолько ты просветлен». Просветление в таком понимании – просто подобие получение рута. Ну и оперативной возможности правильно его использовать для изменения любой внутренней подпрограммы.

– Интересный подход. Но как это помогает на практике? При построении сообщества?

– Иллюзия того, что каждый из нас – психически независимый индивид, суверенная личность, полностью себя контролирующая своим могучим и необъятным сознанием, обычно и является самым большим камнем преткновения между людьми, разрушающим любые благие начинания. Рассмотрим банальный пример: ты живешь с девушкой, которая требует, чтобы ты бросил курить. Вообще-то это требование кажется вполне разумным, и действительно сто раз уже стоило бы бросить, но… ты делаешь одну попытку за другой, и каждый раз срываешься. Она воспринимает эту ситуацию так, как будто ты просто недостаточно хочешь бросить, а значит – не особенно ее уважаешь и наплевательски относишься к ее желаниям. Ты не согласен. Это становится отправной точкой для массы проблем. А правда заключается в том, что в действительности ты просто не можешь бросить курить сознательным усилием. Именно ты со своей текущей психикой и объемом сознания – не можешь. Даже если желание очень велико.

Так происходит в большинстве жизненных ситуаций: в которых акцент должен быть перенесен с моральных аспектов – например, классических вопросов  наподобие «почему ты не хочешь меня понять?» – на ментально-технические – скажем «как именно это может быть сделано».

– Старый-добрый принцип «Just try a walking in my shoes»? Но как пробраться в шузы другого? Как описать и объяснить такие тонкие вещи, как ментальные усилия? Можно ли вообще это сделать?

– Я полагаю, можно. Если отчетливо и деятельно понимать структуру того, как это происходит у тебя самого. Наверное, это и есть пресловутое просветление. Но проблема не только в этом. Проблема большинства в абсолютной эмоциональной и ментальной впаянности в социум, в котором они существуют. И вытекающая из этого неспособность отделить себя хотя бы настолько, чтобы осознать данный факт.

– Впаянности? Есть какие-то еще бессознательные глубины, о которых я не знаю? – иронично поинтересовался Петя.

– Почему же. Полагаю, прекрасно знаешь. Большинство людей предпочитают не думать самостоятельно, говоря о том, что они не берут на себя ответственность за определенные вещи в своей жизни. Но как ее можно брать или не брать, когда она просто есть? По факту?

Это означает, что ответственность они, разумеется, несут так же, как и все остальные, – на полную катушку: своим телом, здоровьем, эмоциональным состоянием и т.д. – просто не осознают этого. Почему не осознают? Например, потому, что делегируют право принимать решения начальнику или еще какому-нибудь значимому человеку из окружения, про которого думают, что «он поумнее их будет». Себе же оставляя только произвольно выбранный – и в этом действительно проявляется некоторый элемент необусловленности – феноменологический горизонт «личной ответственности», в рамках которого и выстраивается весьма изощренный подчас мирок осознаваемого.

Пример здесь, опять же, весьма прост, незамысловат и тривиален: люди, работающие на мизерную зарплату и постоянно ноющие о том, что они хотят больше денег, не бросают ее, тем не менее, и не становятся, скажем, фрилансерами. Почему так происходит? Потому что фриланс предполагает создание своей собственной «рыбной ниши», приносящей деньги, а значит – нахождение сравнительно честной схемы извлечения из окружающего пространства денег на систематической основе. При том, что все известные ниши уже давно заняты конкурентами. То есть придется начать разбираться в социальных трендах в условиях постоянно меняющегося хаоса и ловить их, пока они еще до конца не раскрылись. А дальше – добывать клиентов, думать о рекламе и т.д. и т.п. Работая  на дядю, сотрудник просто делегирует все это ему. Это не значит, что дядя действительно будет эти задачи первоклассным образом решать и даже не значит, что он обеспечит хоть какую-то защиту. Это просто избавляет человека от необходимости принудительно расширять свой феноменологический горизонт осознания, включая в него то, что кажется неинтересным или противным.

Именно невозможность этого узкого горизонта справиться с тем, что ты называешь «реальностью» самостоятельно, подобно неумению выжить без экипировки в лесу, и заставляет людей сбиваться в иерархические сообщества. Из-за этого человек со временем вообще перестает озадачиваться тем, что находится за пределами его жизненного мирка и становится вынесенной вовне частью общества, подобно тому, как сетчатка является, по сути, частью мозга, вынесенной за пределы черепной коробки. Или плодовые тела грибов являются частью значительно большего организма ризомы, скрытого под землей.

– Ну, наверное, не все объясняется только убеждениями людей, есть и объективные причины для создания групп: например, в стаде всегда безопаснее, – парировал Петя.

– Нет... Это тоже иллюзия, – спокойно произнес Артур, очищая банан с фруктового блюда.

– Что? – Петя озадаченно вскинул голову.

– В стаде не безопаснее. По крайней мере, для большинства. Зоологи проводили эксперименты с хищниками и травоядными, в ходе которых выяснилось, что результативность нападений на одиночных жертв колебалась в районе 7%. Результативность же нападений на стадо приближалась к 34%. То есть почти в пять раз! Но тут есть нюанс. Разумеется, для тех, кто в центре, нахождение в сообществе гораздо безопаснее – ведь их защищают телами те, кто по краям.

– Тогда вообще непонятно, зачем сбиваться в стадо. Достигали бы просветления поодиночке.

– По-моему, мы эту тему уже обсосали со всех сторон: проблема в том, что современный человек просто не может по-другому. Узкий феноменологический горизонт, туго спеленутый путами убеждений и языка, не оставляет шансов на выживание в одиночку. Давай еще попробуем по-другому подойти к тому же самому: Социум – это своеобразный бог, восполняющий индивида до иллюзии целостности. Бог, частями которого каждый из них является. Бог, восприятие которого создается переплетением нитей индивидуальных осознаний каждого из его членов. Темное море коллективного бессознательного, которое наполняется тысячей маленьких ручейков. К сожалению, из-за иллюзорного характера этой целостности бог этот оказывается на поверку еще и сломанным. Больным, полупарализованным или безумным. Ущербным.

А ты спрашиваешь, почему бы людям не развивать свои феноменологические миры поодиночке – независимо друг от друга? Кем должны быть такие люди? Как минимум, героями, титанами духа. Достигшими нирваны, сравнявшимися с миром и ставшими равновеликими богам.

Выход же для реальных людей в реальных жизненных обстоятельствах заключается в том, чтобы починить своего бога, создав из осколков старого, дисфункционального сообщества новое, по-настоящему полноценное.

– И как это сделать? – после продолжительной паузы уже без сарказма спросил Петя.

–Образовать сначала по возможности безвластное, доброжелательное, неиерархизированное сообщество – с тем, чтобы расширить свой горизонт осознания и затем начать взаимодействовать уже по другим принципам: не стихийно, а хотя бы интуитивно осознанно. Это саморазвивающаяся система – с каждым новым уровнем расширения внутреннего горизонта будет уточняться представление о том, что именно следует строить. Но базовая интуиция и некий минимальный уровень внутреннего освобождения от невидимых, но жестких тисков власти должны быть с самого начала.

– Выходит, анархия все-таки – мать порядка?

– Да, очень похоже на то. И слово «анархия», ставшее жупелом для обывателей, в действительности ничего особенно страшного не означает. Во дворе и песочнице у нас в детстве тоже была анархия. И ничего, не жаловались.

Проблема Кропоткина, Бакунина и большинства других теоретиков анархизма заключалась в том, что они не опирались на человекопонятную и разработанную теорию сознания.

Как можно сделать беспроблемным и конструктивным совместное проживание разных людей, не зная ни природы сознания, ни тех процессов, которые приводят к его появлению и развитию?

Правильно, никак.

– А ты, выходит, их знаешь? – приподнял бровь Петя, принимаясь за кусочки ананаса на блюде.

– Боже упаси. Я всего лишь на пути к этому. И поначалу был еще большим скептиком, чем ты. Но каждый шаг на этом пути, как ни странно, вселяет все больший оптимизм.

buОднако, безусловно, любые попытки создать такое сообщество будут поджидать многочисленные препятствия. Несмотря на явное безумие современного социального божества, система его защиты все еще достаточно сильна и устойчива. Именно из-за того, что умеет инкорпорировать в свою корневую систему и превращать в питательный элемент для собственного мицелия любой потенциально подрывающий ее замысел. Любую нарождающуюся общность.

Именно поэтому хиппи постепенно трансформировались в йиппи, йиппи – в яппи. А эти янг, понимаешь, урбан профешшионалс, на наших глазах превращаются во что-то совсем уж гаджетоподобное и маловразумительное, с обновляемыми по вай-фаю прошивками. Если бы они осознавали, от каких случайных процессов в головах интеллектуальных сморчков, скрытых в дальних уголках корневой системы общества, зависит конкретное содержание теорий, по которым выстраивается новый социальный тренд, планомерно утрамбовывающий их в однородную биомассу… Впрочем, именно из-за этого осознать им никак не удается.

– А действительно, как пипл безропотно хавает эти бредовые экономические и социальные теории, очевидно выгодные только тем, кто их сочиняет?

– Пипл, я тебе скажу, при современном уровне развития технологий внедрения схавает даже теорию, авторами которой будут значиться Карл Маркс и Гекльберри Финн. Задача системы – держать свои элементы в состоянии суженного горизонта сознания и подчинения, не давая им возможности отрывать шляпки от поверхности земли, чтобы ничто не мешало им уверенно оптимистично глядя в будущее, идти на перегной. Более того, из-за бесконечного дележа наверху и ротации элит «линия партии» постоянно подправляется и корректируется. То есть, как и в случае с «реальностью», является плодом консенсуса определенного круга лиц. Это значительно усложняет всю структуру, заставляя делать ее открытой для все новых и новых внушений.

– Как же этот поток внушений вколачивается буквально всему миру?

– Мне кажется, ты на самом деле знаешь ответ. Множеством различных способов. Например, очень показательны в этом плане голливудские блокбастеры.

–  Старая как мир идея о всеобщем зомбировании масс посредством диснеевских мультиков... – осклабился Петя, – А не кажется ли тебе, что это типичное проявление параноидальной конспирологии – полагать, что в фильмах зашифрованы какие-то тайные послания бессознательному зрителей? Так ли уж необходимы все эти параллели с существующим положением вещей для того, чтобы просто запустить фильм в прокат?

– Нет. Они необходимы для того, чтобы фильм «цеплял». Конечно, есть огромное количество кинопродукции, которая ни на каком уровне не воспроизводит ничего из паттернов существующих в реальности социальных отношений. Однако она вызывает в лучшем случае только скуку, а в худшем – отторжение. Как у масс, так и у критиков. Именно для того, чтобы фильм понравился, глубоко затронул, произвел впечатление, режиссеру и сценаристу требуется встраивать в него параллели с так называемой реальностью. А точнее – формировать ее.

Есть предположения, что именно этой необходимостью доносить до коллективного бессознательного широких масс определенные директивы, а не большим псевдо-трехмерным экраном с «долбанным сурраундом», и объясняется пресловутая «магия кинозала». И даже просто сам факт того, что кинотеатры до сих пор существуют – при обилии домашних систем и совершенно бесплатных торрентов. Люди сегодня приходят в кино, как раньше приходили в храм – по воскресеньям, причаститься «святых таинств» актуальной перспективы будущего, которое предуготовано им неведомыми сценаристами мирового закулисья. Отсюда же – особое ощущение «сопричастности тому, как делается история», возникающее у зрителей на значимых премьерах.

– И как же происходит сама процедура зомбирования с помощью «магического киноэкрана»?

– Есть такое понятие в психологии Грегори Бейтсона – double bind. Оно описывает ситуацию, в которой правила сконструированы таким взаимоисключающим образом, что человек будет не прав, что бы он ни предпринимал. Классический пример: «приказываю тебе не выполнять моих приказаний». Как полагал сам Бейтсон, double bind как мучительное, раздвоенное состояние, в котором нет никаких надежных критериев для принятия решений и все действия ведут к поражению, является основой для развития шизофрении. Double bind традиционно использовался тоталитарными режимами модерна для того, чтобы выполнять функцию репрессивного жупела и ограничивать феноменологический горизонт граждан страхом. Но сегодня, в эпоху наступающего постмодерна, постепенно осваивающего приемы заползания в жизненный мир человека, обычным, достаточно хорошо изученным double bind дело уже не ограничивается. Возникает следующий, более хитрый, уровень надстройки – triple bind, отталкивающегося от double bind и выжимающего из него практически значимые эффекты. Но и это еще не все. Далее идет quadruple bind и так далее – до бесконечности. Постмодерн постепенно операционализирует своеобразное «исчисление bind’ов», с каждым годом все лучше осваиваясь с искусством запутывания и постановки несчастного человеческого сознания в заведомо неразрешимую ситуацию. И делается это методом нанизывания одной складки на другую, что и является сущностью binding’а.

– О! Старой-доброй делёзовской складки? – оживился Петя.

– Я бы не назвал ее ни старой, ни доброй. Скорее, наоборот – это нечто новое и весьма недоброе. Ведь складывается, между прочим,  сам феноменологический горизонт. Реальность, в которой и обитает человек. Сила этой стратегии в том, что благодаря постоянному напластованию складок друг на друга, через некоторое время весь жизненный мир оказывается одной большой, невероятно разросшейся, складкой. И что бы человек не предпринял, по чему бы не наносил направленный удар – он все время наносит удар по себе. В результате становится очевидной бессмысленность любого сопротивления, ведь оно приводит только к тому, что одна складка пытается атаковать другую, т.е. себя, а не находящегося снаружи противника.

– Сильно звучит, – Петя уже сидел в своем гамаке, глядя на свою покачивающуюся под ногами сетчатую тень на песке, – Хотя и слишком абстрактно пока. А можно пример? С кинотеатром? Более подробно?

– Хорошо, – легко согласился Артур, – Сама процедура образования складки происходит тогда, когда удается добиться, чтобы человек опознал в проявлении другого самого себя.

Происходит это в результате размывания границ личного феноменологического горизонта и очень убедительной, хотя и иллюзорной, постановки зрителя напрямую в центр жизненного мира другого. Упомянутый тобой принцип «walking in my shoes» реализован в постмодерне с пугающей буквальностью. Если повествование от лица героя ведется длительное время (а полутора часов более, чем достаточно), то зритель попадает в хорошо описанную Пелевиным в «Generation П» ситуацию симуляционной подтасовки субъекта. В его сознании выстраивается симулякр зрителя. Этот симулякр гиперреалистичен и подан так убедительно, что отметает любые сомнения в своем полном тождестве с тем, кто его наблюдает. При этом симулякр характерен тем, что не имеет собственного существования, представляя собой лишь наслоение складок, подобно капустному кочану или луковице. И фильм произвольным образом начинает снимать один лист за другим прямо на глазах зрителя, который испытывает в этот момент щекочущее чувство глубинной экзистенциальной тревоги, поскольку на каком-то уровне инсталлированная в него система раннего обнаружения «смысловой ПВО» пеленгует вероятность того, что этот процесс разоблачения, будучи доведенным до конца, продемонстрирует абсолютное отсутствие кочерыжки, нулевое содержание внутреннего смысла – причем, не у экранного симулякра, а именно у самого зрителя.  Но именно из-за того, что осознание этого факта невыносимо и разрушительно для жизненного мира человека, он, шарахаясь от фатального для психики double bind’а, судорожно и, как ему кажется, спонтанно выстраивает себе новую, неуловимо отличающуюся от прежней набором убеждений и предпочтений, идентичность по лекалам, заботливо предлагаемым режиссером в этой же сцене. Тем самым одной своей складкой доказывая другой, что он – не какая-то наивная игрушка в руках ментальных технологов.

Так и реализуется на практике пресловутый принцип Маклюэна «The medium is the message». В прямом смысле.

После некоторого периода напряженного молчания Петя протянул руку из своего гамака и сказал:

– Не уверен, что до конца уловил каждую мысль, но, похоже, ты действительно понял что-то очень важное. Знаешь, если ты не шутил на тему своего кружка юного анархиста, то считай, я в него уже записался.

Случайное покачивание двух гамаков было остановлено крепким рукопожатием над столиком.

А. С. Безмолитвенный © 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить